Сайт афоризмов, крылатых фраз, выражений, анекдотов







16 Авг 13 Всевозможные цветы человеческого остроумия

До сих пор мы подбирали в нашем сборнике плоды лич­ного остроумия, приводили острые слова и выходки знаме­нитых людей всех времен и народов, а затем плоды остро­умия отдельных народов. В этом последнем отделе сборника мы подберем всевозможные цветы человеческого остроумия, которые нет возможности отнести ник какому частному име­ни. Все эти безыменные подвиги человеческого ума с незапа­мятных времен перекочевывают из одного сборника в дру­гой, со столбцов газетной или журнальной смеси в другие столбцы, причем настоящие авторы и создатели этих перлов остаются в полной неизвестности.

Случилось, что двое чиновников были представлены к орденам, но награжден был только один, потому что его суп­руга имела какое-то таинственное влияние на то высшее лицо, от которого зависело назначение наград. Обиженный соис­катель ядовито заметил, намекая на своего соперника: “Кто желает получить орденок, должен подражать улитке — пол­зать, а главное, выставлять рожки!”

“Что такое цивилизация и что такое варварство? Какая между ними разница?” — спрашивал мальчик у отца. “Циви­лизация, — отвечал родитель, — это когда убивают врага пу­лею за 5 верст, а варварство— когда срубают ему голову саб­лей”.

Какой-то любезник говорил даме, что он во всю свою жизнь знал только двух вполне совершенных женщин. “Кто же другая?” — спросила его собеседница.

Композитор упрашивал какую-то любительницу пения спеть что-нибудь из сочиненной им музыки. Дама очень дол­го отказывалась, наконец, выбрала арию для исполнения, но прежде чем начать, обратилась к композитору со словами: “О, маэстро, если б вы знали, как мне страшно!”. — “А мне-то разве не страшно?” — ответил маэстро. Эту выходку приписы­вали Россини.

“Человек, дайте зубочистку!” — возглашает посетитель в ресторане. “Занята, сударь”, — отвечает лакей.

Какая-то дама с большим одушевлением рассказывала амурную историю и вдруг, заметив, что она в пылу рассказа зашла в подробностях несколько дальше, чем первоначально намеревалась, замяла рассказ. “Эге, сударыня, — заметили ей, — вы что-то такое скрываете; верно, такое, чего нельзя пока­зать”. — “После этого вы скажете, что я одеваюсь, чтобы скрыть, что нехорошо сложена!” — возразила дама.

Какая-то актриса, гораздо более знаменитая красотою, нежели талантом, написала знакомому банкиру письмо с просьбою о деньгах. Банкир послал деньги при письме, в ко­тором было сказано: “При сем препровождаются 1000 фран­ков и 10000 комплиментов”. — “Эх, лучше бы наоборот!” — за­метила актриса, прочитав письмо.

В общественном саду молодой человек заметил впереди себя какую-то особу, с которой ему очень хотелось загово­рить, но он все не мог придумать, как к этому приступить. Наконец, на его счастье, на спину даме уселось какое-то насе­комое. “Сударыня, — осмелился кавалер, — у вас позади помес­тился какой-то зверь”. Барышня с тревожным восклицанием обернулась и сказала: “Ах, Боже мой, я вас и не заметила!”

Про какого-то чрезвычайно злого и ядовитого челове­ка некто рассказывал в кругу знакомых, как свежую новость, что его укусила змея. “Ну, и что же, он умер?” — раздались возгласы кругом. “Как он умер? — возразил рассказчик. — Она подохла, змея!”

В доброе старое время две графини разговорились ве­ликим постом о своих грехах. “Надо бы’ о них подумать, — говорила одна из собеседниц, — надо что-нибудь нам пред­принять в искупление наших прегрешений”. — “Заставим на­ших людей поститься!” — предложила другая.

Ребенок во время обеда уронил игрушку, нагнулся, чтоб ее поднять, потом, выпрямляясь, ударился головой о стол и посадил себе шишку. “Ничего, — утешала его мать, — кушай скорее суп, твоя шишка и Пройдет”. После обеда уже вполне успокоившийся мальчик предложил матери вопрос: “А если верблюдов кормить супом, у них тоже пройдут шишки на спи­не?”

.

Во время первых представлений новой пьесы кто-то из друзей автора указал ему на господина, который аплодиро­вал с решительным ожесточением, заметно возраставшим с каждым новым представлением пьесы. Автор последил за этим неведомым почитателем некоторое время и, наконец, ре­шился подойти к нему и поблагодарить его. Но тот прервал его на первых же слЬвах: “Пожалуйста, не тратьте времени на ваши благодарности! Я просто-напросто держал пари, что пьеса выдержит десять представлений, ну, вот и стараюсь ее поддержать, чтобы не проиграть пари”.

Какой-то молодой человек, собиравшийся жениться, пошел перед свадьбой на исповедь. Патер исповедовал его и отпустил ему грехи, не говоря ни слова. Исповедник, считав­ший свои грехи весьма тяжкими, удивился этому снисхожде­нию и спросил духовника, не найдет ли он справедливым на­ложить на него какую-нибудь епитимью. “Бог с тобою, сын мой! — сказал ему добрый патер. -Ведь ты же сказал мне, что собираешься жениться. Будет с тебя и этого!”

4#*

Некто является с визитом к знакомой даме и ему гово­рят, что ее нет дома. Но, уходя, он случайно взглядывает на зеркало, стоящее в другой комнате, и видит в нем отчетливое отражение головы хозяйки дома. Он ушел, но час спустя встре­тил эту самую даму в другом знакомом доме.

— А я был у вас час назад, — сказал он ей.

— Были у меня? Очень сожалею, что не была дома. Я се­годня все ездила по делам и так ужасно торопилась…

• Так торопились, сударыня, — перебил собеседник, — что даже забыли дома голову: я видел ее в зеркале.

Старый ростовщик умирал. Его жена, очень благочес­тивая женщина, умоляла, чтобы ок возвратил часть награб­ленного добра хотя бы тем из своих жертв, которые им были уж слишком свирепо обижены, предсказывая ему в против­ном случае самые ужасные адские муки. Видя, что старый гре­ховодник колеблется, запуганный картиною загробных ис­тязаний, его сын, конечно, заинтересованный в цифре наслед­ства, вскричал:

— Батюшка! Сорок лет вы копили имущество, не зная покоя ни днем, НИ ночью. Неужели вы теперь уступите ми­нутной слабости и упустите из рук то, что вами с такими тру­дами скапливалось? Матушка толкует вам об адских муках… да ведь все это преувеличивается!.. Да и, наконец, Боже ми­лостивый, к чему только человек не привыкает! Ну, положим даже, что вы попадете в ад. И вот, вспомяните мое слово, не пройдет и двух недель, как привыкнете там, обтерпитесь и увидите, что вовсе эти муки уж не так страшны!

Один слепой женился на женщине очень хорошенькой, но чрезвычайно сварливой.

— Ваша жена — истая роза! — сказал ему однажды кто-то из знакомых.

— Не знаю, — отвечал слепой, — не могу об этом судить по виду и по цвету, но по шипам она точно напоминает розу.

Муж часто отказывал франтихе-жене в деньгах на туа­летные прихоти.

• Послушай, — говорила ему супруга, — ты своими вечны­ми отказами уморишь меня. Так ведь это тебе же будет невы­годно. Мои похороны обойдутся тебе много дороже моего туалета.

— Ну, нет, — отвечал супруг, — то будет расход единовре­менный, который больше уж не повторится.

Однажды в парижскую академию наук, где, как извест­но, состоит ровно сорок членов, представился кандидат, на­учные заслуги которого были совершенно ничтожны.

— Но ведь этот человек — сущий ноль! — говорили про него.

— Чтобы вышла цифра 40, ноль и необходим, — спокойно заметил какой-то остряк.

Некто был должен деньги одной чрезвычайно красивой даме. Однажды при встрече она попеняла ему, что он редко у нее бывает. Не потому ли, дескать, что вы должны мне. “Нет, сударыня, не потому. И притом же вы сами причиной тому, что я все забываю отдать вам свой долг”. — “Как это так?”. — “А так, что когда я вас вижу, я забываю обо всем… в том чис­ле и о своем долге!”

«Ю-

Гасконцы чрезмерно хвастливы, и их выходки славятся во Франции, составляя особый тип острот, называемых по их имени гасконадами (яавсоппаск). Так, однажды гасконец во время азартной игры повздорил со своим партнером и полез в драку. Его удерживали, а он рвался и кричал: “Пус­тите меня, он меня оскорбил, вы сами были свидетелями. И знайте, коли вы его друзья, что вам придется подобрать одни клочья от него, дайте только мне до него добраться!”

При другом случае ссоры, приготовляясь драться с. про­тивником на шпагах, гасконец отправляет посыльного в цер­ковь заказать там заупокойную обедню. “Зачем же и по ком?”

— спрашивают его. “Как по ком? Разве человек, который го­товится со мною драться, может остаться в живых?”

Офицер-гасконец, участвуя в одной отчаянной схватке, выстрелил в неприятельского офицера и сейчас же начал хва­стать, как он ловко его убил. Но его товарищи, не видя, что­бы в неприятельских рядах кто-нибудь свалилися после вы­стрела, усомнились, говоря, что убитого не видно.

— Как же вы хотите видеть его после моего выстрела? Я его превратил в прах!

. — И#*

Один гасконец говаривал, что вид у него до того стран­ный и воинственный, что он, когда смотрится в зеркало, то сам перед собой трепещет. “Шпага гасконца — это ключ, от­пирающий дверь на тот свет!” — хвастал другой. Рассказывав ют, впрочем, про них и обратное. Одному гасконцу перед битвой слуга надевал кирасу. "Одень-ка лучше наоборот, пе­редом на спину, потому чует мое сердце, что я сегодня уда­рюсь в бегство!”

Т*

Входит гасконец к парикмахеру и бреется. Во время бри­тья он начинает договариваться о том, чтобы ему сделали но­вый парик. “Но я не имею чести вас знать, — говорит ему хозя­ин, — и не могу быть уверен, что вы придете за заказанным париком”. — “Можете на меня положиться, — успокаивает гас­конец. -А чтобы вы были совсем спокойны, я даже не буду вам сегодня платить за бритье, а заплачу за все вместе, когда приду за Париком”.

Гасконец, остановившийся в гостинице, заказал двум сапожникам по паре сапог и приказал им принести заказы к себе в гостиницу — одному в 9, другому в 10 часов утра. Когда явился первый сапожник, гасконец одобрил левый сапог, а правый велел унести обратно, что-то в нем поправить и при­нести обратно ровно в 6 часов вечера. Денег, конечно, не от­дал. После того явился другой сапожник. У этого он одобрил правый сапог, а левый велел поправить и принести в 6 часов вечера. Деньги тоже “после, когда принесешь другой сапог”.

Таким образом, у него составилась добрая пара даровых но­вых сапог, с которой он и поспешил улизнуть из гостиницы, разумеется, задолго до 6 часов вечера.

Один из королевских мушкетеров, родом гасконец, од­нажды сделал такое порывистое движение, что у него шляпа слетела столовы. Кто-то из товарищей поддел шляпу на шпагу и подал ее, к великому огорчению владельца, который не мог сдержать свою досаду. “Лучше бы ты проткнул насквозь мое тело, чем мою шляпу!” — укорял он товарища. Король, в при­сутствии которого произошла эта сцена, спросил у гасконца, почему он предпочитает, чтобы проткнули лучше его само­го, чем его шляпу. “Потому, государь, — отвечал гасконец, — что у моего хирурга я еще пользуюсь добрым кредитом, а у шляпника давно уже утратил всякий кредит!”

.

Какой-то гасконец, надевая перед боем военные доспе­хи, видимо, весь дрожал и на насмешливые замечания това­рищей отвечал: “Что же тут удивительного, если мое тело дро­жит заранее, предчувствуя каким опасностям его подвергнет моя безграничная отвага!”

‘ ЧІП*

В какой-то компании однажды хвалили двух офицеров за храбрость. “Нечего удивляться! — сурово заметил присут­ствовавший при этом гасконец. — Один из них гасконец, ну, а другой хоть и не гасконец, а стоит того, чтобы им быть!”

Гасконец, сидя в театре, то и дело вертелся, причем его шпага беспрестанно била по ногам его соседа. Тот, наконец, заметил, что, дескать, ваша шпага причиняет мне беспокой­ство. “Мало ли она кому и почище вас причиняла беспокой­ство!” — отвечал гасконец.

Гасконец ехал в наемном экипаже. Навстречу ему по­пался разодетый в пух и прах молодой офицер. Погода стоя­ла дождливая, была грязь, и молодой франт был весь обдан грязью, брызгавшей из-под колес экипажа. Взбешенный офи­цер подскочил к извозчику и начал его тузить тростью. Вдруг дверцы кареты отворились, гасконец выглянул оттуда и спро­сил у офицера: “Вы скоро кончите, милостивый государь?”. Офицер, все еще разгоряченный, свирепо накинулся на гас­конца: “Вы принимаете сторону вашего извозчика! — кричал он. — Сделайте одолжение, как вам будет угодно. Потруди­тесь выйти из экипажа, я переведаюсь и с вами!” -”Не о том речь, • спокойно отвечал гасконец. • Л дело в том, что я нанял его по часам, а каждый ваш удар задерживает меня и будет мне стоить десять су”. Этот финансовый довод обезоружил гнев офицера.

Гасконца приговорили к смертной казни. Он сейчас же послал за цирюльником. “Зачем он вам?” — спрашивали его. “Я никогда в жизни не пускал себе крови, — отвечал гасконец,

— а говорят, что первое кровопускание спасает от смерти”.

Гасконец, впервые прибывший в Париж, пожелал видеть дворцы — Тюильри, Лувр. Увидя Лувр, он вскричал: “Вот пре­восходное здание! И как много оно мне напоминает; я точно вижу перед собой заднюю сторону конюшен в замке моего отца!”

.

За дочерью богатейшего банкира-еврея ухаживал какой — то блестящий офицер, но успеха не имел ни малейшего, и ба­рышня даже очень бесцеремонно зевнула, слушая его любез­ности. Это взорвало офицера и он не удержался, и сказал ей обычную в таких случаях дерзость: боюсь, дескать, что вы меня скушаете, сударыня. “Что вы говорите! — возразила ост­роумная миллионерша. — Ведь я жидовка, разве мне можно кушать свинину!”

***

Богатый банкир вел знакомство с представителями выс­шей аристократии, по преимуществу молодыми людьми, ши­роко живущими. Один из них, посетив его однажды, друже­ски обратился к нему с просьбой ссудить ему несколько ты­сяч в долг. “Сию минуту”, — сказал банкир очень спокойно.

Достал какую-то книгу, развернул ее и на последней испи­санной странице написал: “Такому-то выдано столько-то, та­кого-то числа и месяца”. Потом захлопнул книгу, поставил ее на место и как ни в чем не бывало продолжал прерванный разговор. Приятель, несказанно обрадованный таким легким успехом займа, долгое время оживленно поддерживал бесе­ду, но, наконец, соскучился и осторожно напомнил о день­гах.

— Какие деньги? • изумился банкир.

— Как какие? Которые я у тебя просил. Ведь ты сам запи­сал уже, что выдал их мне.

— Друг мой, — спокойно возразил банкир, • я такими опе­рациями не занимаюсь, т. е. не даю денег взаймы первому, кто на это изъявит желание. А записываю я такие просьбы про­сто ради любопытства. Мне хотелось знать, много ли я роз­дал бы денег, если бы давал взаймы всем, кто попросит; и вот посмотри, -продолжал он, показывая приятелю эту книгу, — за текущий год у меня просили взаймы уже на десять миллио­нов.

Мальчику рассказывали известную историю освободи­теля Швейцарии Вильгельма Телля, как он положил на голо­ву своего маленького сына яблоко и стрелял в него. Мальчик слушал чрезвычайно внимательно, видимо, поглощенный рас­сказом. Но когда рассказ был кончен, он продолжал глядеть в лицо рассказчику с самым возбужденным видом, словно ожидая, когда же расскажут самое главное. Удивленный этим, рассказчик сказал, что история вся кончена, больше ничего. “Как же?.. — недоумевал мальчик. — А яблоко-то кому же отда­ли, кто его съел?”

Какой-то мужичок на исповеди признался, что украл у своего соседа сто снопов пшеницы. Исповедник спросил у него, что, значит, он эту кражу совершал много раз, потому что трудно сразу утащить сотню снопов. Мужичок разъяс­нил, что он ходил воровать четыре раза и каждый раз утас­кивал по 20 снопов. “Но ведь это выходит 80 снопов, а ты говоришь — 100?”. — “А я еще сегодня собирался утащить 20 снопов, так уж заодно и каюсь”.

Солдат был присужден к смертной казни, но помило­ван. Ему объявили об этом и настаивали, чтобы он сейчас же пошел к генералу, от которого зависела его участь, и побла­годарил его. Но солдат упорно от этого отказывался и гово­рил: “За что я его стаду благодарить? Коли помиловал, так должен был мне прислать деньжонок, чтобы я мог выпить за его здоровье”.

Какой-то господин смотрел долгое время в упор на дру­гого господина. Тот вышел из терпения и спрашивает его, чего он на него уставился. “Нельзя разве на вас смотреть? — возра­зил первый. — Собака преспокойно смотрит на епископа, и ей это в вину не ставится”. — “Но с чего вы взяли, что я епископ?”

— спросил второй.

Английский лорд во время путешествия попал как раз в крушение поезда. Самого его довольно благополучно выки­нуло из вагона и он упал в ров, но его слуга попал под поезд и его раздавило. Очнувшись от первого потрясения, лорд сей­час же спросил о своем слуге. “Его перерезало пополам, ми­лорд”, — доложили ему. “Будьте добры, — попросил лорд, — оты­щите ту половину, в которой лежат мои ключи, и принесите их сюда!” .

-НФ*

Какая-то торговка в Париже присутствовала на опер­ном представлении, которые во время революции давались для простонародья бесплатно. И вот в то время, как пел хор, она громко вскричала:

— Экие канальи эти актеры! Спектакль бесплатный, для беднЫх, они и рады, поют все сразу, чтоб только поскорее кончить и отделаться!

Т*

Две придворные дамы жестоко поссорились. Об этом происшествии доложили дворцовому чину, которому надле­жало о том ведать. “Назвали они одна другую уродами?” — прежде всего осведомился тот. “Нет”, — отвечали ему. “Ну, ничего, можно, значит, еще помирить их!”.

В уголовном суде разбиралось в высшей степени скан­дальное дело, которое, как водится, привлекло в судилище огромную толпу дам. Видя это скопище, председатель обра­тился к публике с такими словами:

• Милостивые государыни! Вам, без сомнения, неизвест­но, что дело, разбор которого здесь предстоит, изобилует та­кими подробностями, которые порядочным женщинам вы­слушивать невозможно. Предваряя об этом, я покорнейше прошу всех порядочных женщин немедленно оставить зал за­седаний.

И, сказав это, председатель занялся разбором бумаг, де­лая вид, что он не смотрит и не видит того, что происходит в зале. Между тем, его воззвание осталось совершенно тщет­ным: ни одна почти дама не тронулась с места. Пропустив с четверть часа, председатель снова возгласил, но на этот раз обращаясь уже к судебному приставу:

— Полагаю, что после сделанного мной предупреждения все порядочные женщины уже оставили зал. А теперь, г-н при­став, поручаю вам удалить остальных.

Одна актриса исполняла мужскую роль, и притом с большим успехом: переодеванье ей удалось. Обрадованная этим успехом, она, выйдя со сцены за кулисы, вскричала: “Я уверена, что половина публики приняла меня за мужчину!”. — “Зато другая половина очень хорошо осведомлена о против­ном”, -заметила ей одна из подруг.

Какой-то испанский дворянин, весь насквозь пропитан­ный обычной гордостью испанских идальго, однажды ночью постучался в какую-то гостиницу, имея в виду переночевать там. На оклик хозяина: “Кто там?”, он отвечал: "Дон Хуан — Педро-Хернандес-Родриго де-Вильянова, граф Малафра, ка­валер Сантьяго и Алькантара”. — “Где же нам поместить столь­ко народа, у нас и для одного едва найдется место”, — провор­чал хозяин, отходя от ворот.

Какой-то господин приводит своего приятеля в знако­мый дом и, представляя его хозяйке, говорит: “Позвольте представить моего друга, такого-то. Ручаюсь вам, что он со­всем не так глуп, как кажется”. — “В этом и заключается раз­ница между им и мною”, — поспешил заметить приятель.

Молодая дама, в‘ высшей степени порядочной и щепе­тильной внешности, поместилась в вагоне первого класса, где раньше ее заняли места какие-то молодые люди весьма раз­вязного вида. Один из них курил. При виде вошедшей дамы, он, не бросая своей сигары, обратился к ней с банальным во­просом: “Вас не беспокоит табачный дым?” — “Не знаю, — от­вечала дама, — ничего не могу вам сказать, потому что до сих пор в моем присутствии никто еще никогда не курил”.

К одной даме явился в гости ученый академик. В жару беседы он, усевшись перед камином, без церемонии положил ноги на решетку камина. А она была позолочена, и хозяйка дома с большим беспокойством смотрела на его ноги, кото­рыми он мог ободрать позолоту, а сделать ему замечание ни­как не решалась. По счастью, академик завел речь об анти­фразах, то есть таких оборотах речи, при которых смысл того, что нужно сказать, как бы переворачивается наизнанку. Дама попросила объяснить это слово, и ученый дал подробное объ­яснение, и даже сііросил, поняла ли его собеседница. “О, впол­не поняла! — отвечала дама и тут же прибавила: — Я должна вас предостеречь, милостивый государь, вы держите ваши ноги на решетке, а она позолочена, и я боюсь’, как бы позоло­та не испортила ваших сапог”.

Какой-то господин, большой охотник до живописи, во что бы то ни стало желавший прославиться, как живописец, на самом же деле только пачкун, вздумал сам расписать по­толок в своем доме и сейчас же возвестил об этом всех своих знакомых. “Я сначала побелю потолок, — говорил он, — а по­том по белому фону сам собственноручно распишу его”. — “Знаете что, — посоветовал ему кто-то из знакомых, — вы луч-

Молодая дама-католичка была на исповеди. Патер, за­давши ей несколько вопросов, заинтересовался ею и пожелал завести-с нею знакомство. Поэтому он и обратился к ней с вопросом, как ее имя. “Мое имя вовсе не грех, — отвечала дама.

Ше сначала распишите потолок, а потом его хорошенько за­белите”.

подпись: ше сначала распишите потолок, а потом его хорошенько за-белите”.

Всевозможные цветы человеческого остроумияЗачем же я буду вам его сказывать?”

В начале французской революции какой-то гордый ари­стократ ораторствуя о неимоверных заслугах дворянского сословия, между прочим воскликнул: “Вы только подумайте о всей той крови, которую дворянство пролило на полях бит­вы!”.- “А кровь народа, которая проливалась на тех же по­лях, разве это была не кровь, а вода?” — заметил его собесед­ник.

Какая-то старуха гнала по улице ослов. Навстречу ей попались ребятишки, шедшие из школы, и стали ей кричать: “Здравствуй, ослиная маменька!” -’’Здравствуйте, мои милень­кие деточки”, — отвечала им старуха.

■ •

Какой-то лютый враг семейной жизни говорил своему другу: “Я написал завещание. Оставляю все свое имущество жене, но с тем условием, чтобы она непременно вышла за­муж, как только истечет законный срок. Таким образом, у меня останется утешение, что будет существовать на свете хоть один человек, который искренне пожалеет о том, что я умер”.

-ИИі*

Два вора встречаются в глухом закоулке. “У тебя хоро­шенькая цепочка”, — говорит один из них. “И часы недурны”,

— ответил другой, вытаскивая часы из кармана. “О, в самом деле хороши. Сколько же ты дал за них?”. — “Не знаю… купец спал, когда я их покупал”.

Один крестьянин, защищаясь от напавшей на’ него со­баки, ударил ее топором и убил на месте. Собака была очень
дорогая, и ее хозяин подал на крестьянина жалобу. Судья спросил обвиняемого, зачем он ударил собаку топором, ко­гда как он мбг от нее оборониться топорищем. ’’Если бы со­бака меня кусала хвостом, а не зубами, тогда и я бы стал за­щищаться от нее топорищем, а не топором”, — отвечал мужи­чок.

По поводу известного библейского силача Самсона, убившего льва ослиной челюстью, существует несколько анек­дотических рассказов. Приводим один из них. Несколько мальтийских рыцарей беседовали между робой о притесне­ниях христиан турками и о том, что надо идти на неверных войной. В числе собеседников был один рыцарь, по имени Самсон, человек маленького роста и весьма тщедушный на вид. Один из компаньонов, желая над ним пошутить, сказал: “Что нам бояться турок, когда между нами есть Самсон, ко­торый один перебьет целое войско!”. Эта выходка вызвала дружный смех. Однако, желчный карлик не смутился и тот­час же ответил своему обидчику: “Конечно, перебью, как биб­лейский Самсон, но только для этого мне нужна ваша че­люсть”.

.

Некто путешествовал по Испании. В Мадриде на улице к нему протянул руку нищий-испанец, гордо драпировавший­ся в свои живописные лохмотья. Путешественник был раздо­садован его приставаниями и вместе с тем поражен бодрой и крепкой внешностью. “Как тебе не стыдно клянчить и без­дельничать, — сказал он нищему. — Ты такой здоровенный муж­чина и мог бы честно зарабатывать свой хлеб”. Испанец тот­час принял самый гордый и надменный вид и отвечал: “Ми­лостивый государь, я прошу у вас подаяния, а вовсе не сове­та”.

Один пожилой человек весьма недалекого ума отправил­ся на птичий рынок, отыскал там ворона и стал его торго­вать. В это время проходил мимо кто-то из его знакомых и спросил его, для чего это он вздумал покупать себе ворона.

“Я слышал, что вороны живут триста лет, — отвечал простак.

• Мне не верится, чтоб это было так. Вот я и хочу сам посмот­реть, правда ли это”.

Деревенский патер однажды во время проповеди, рас­сказывая об известном чуде Спасителя, напитавшего пять тысяч народа пятью хлебами, оговорился и сказал наоборот, т. е., что пять человек были напитаны пятью тысячами хле­бов. “Ну, это еще не велико чудо, это и я могу сделать”, — за­метил, грубо рассмеявшись, один из слушателей-мужичков. Добродушный и простоватый патер, заметив свой огрех, за­молчал. Но при первом же случае он в своей проповеди снова завел речь об этом чуде и на этот раз расставил цифры как подобало. И вслед за тем, обращаясь к тому же строптивому слушателю, спросил его: “Что, и ты так же можешь сделать?”. Мужичок, нисколько не смущаясь отвечал ему: “Конечно, можно; ведь еще от прошлого раза сколько осталось хлеба-

Всевозможные цветы человеческого остроумия

Какой-то хвастун и враль рассказывал в большой ком­пании о том, что он объехал весь свет и видал всякие чудеса и что он очень удивляется, как это ни один автор не упоминает о капусте, которую он видел где-то в Африке или Америке. Капуста эта, по его словам, была так колоссальна, что под тенью ее листа могли укрываться пятьдесят всадников, по­строенных в боевом порядке, и даже совершать военные эво­люции. Как только он кончил свое повествование, кто-то из собеседников принялся с самым серьезным и невозмутимым видом рассказывать о том, как, бывши в Японии, он видел большой котел, над Изготовлением которого работали три­ста человек. Из них полтораста были внутри котла и полиро­вали его. “Но к чему же такой огромный котел, что в нем ва­рить?” -насмешливо возразил первый враль. “Как что варить?

— спокойно возразил второй рассказчик. — А ваша капуста, о которой вы сейчас рассказывали, в какой же другой котел она поместилась бы?”

Двое молодых людей должны были вынимать дополни-. тельный жребий по исполнению воинской повинности. Один из них был из богатой семьи, другой бедняк. Отец богатого пошептался с лицами, заведующими жеребьевкой, и пришел с ними к такого рода соглашению. В ящик будут положены два билета, но оба избирательные, такие, по которым надо идти в службу. Заведующий же устроит так, что первым бу­дет вынимать жребий бедняк. Когда он вынет билет, его за­ставят развернуть бумажку и прочитать ее. Значит, дело на этом и будет решено, и другому не надо будет вынимать би­лет. Каким путем — неизвестно, но только бедняк проник в это ухищрение, и когда на жеребьевке его заставили вынуть билет, он нимало не протестовал, вынул билет и… немедлен­но его проглотил. “Что ты делаешь?” — крикнул на него заве­дующий. “Ничего, — спокойно отвечал бедняк. — Я проглотил свой билет, но ведь остался другой и по нему будет видно, кому идти в службу”.

•*<*>*

Старая, очень богатая и очень скаредная дама держала в доме множество прислуги, которая самою скаредностью дамы была вынуждена к тому, чтобы ее обворовывать при всяком удобном случае. Когда прислуга поздравляла ее с Новым годом, в чаянии награды, старая скряга обыкновенно говорила: “Дарю вам все то, что вы у меня украли в течение года”. ‘

Очень старый и чрезвычайно безобразный высший су­дебный чин сурово отказал в просьбе, с которой к нему обра­тилась какая-то старая дама, тоже не блиставшая красотой. Чрезвычайно рассерженная старушка, уходя от него, доволь­но громко сказала: “У, старая обезьяна!” Между тем судья рассмотрел ее дело, и так как внешнее безобразие вовсе не мешало ему быть справедливым судьей, то он, убедясь в том, что иск дамы был правилен, постановил приговор в ее поль­зу. Обрадованная старушка прибежала к нему и рассыпалась в самых восторженных любезностях и благодарностях. Но судья спокойно остановил ее и сказал: “Не стоит благодар­ности, сударыня. Старая обезьяна естественно проникнута же­ланием сделать удовольствие старой мартышке”.

Два приказчика, оба родом гасконцы, встретились в гос­тинице за столом и по обыкновению начали врать. “Пове­ришь ли, — говорил один из них, — у нас, в конторе нашего торгового дома, такая громадная корреспонденция, что у нас на одни только чернила выходит 2000 франков в год”. — “Вот невидаль, — с хохотом возразил другой, — 2000 франков на чер-. нила! Нет, милый мой, вот у нас так корреспонденция. У нас решили для сбережения чернил не ставить точек над буквою “і”. Так на одном этом получилось ежегодной экономии 5000 франков!" •

“Не надо плакать, — говорили одному раскапризничав — * шемуся ребенку. — Кто много плачет, когда вырастет, стано­вится некрасивый, страшный”. Ребенок, всмотревшись в того, кто с ним говорил, и видя, что он очень безобразен, сейчас же вывел заключение: “Ты сам, должно быть, когда был малень­ким, все плакал”.

Одна торговка до такой степени мучилась успехами сво­ей соседки, торговавшей рядом с ней и привлекавшей гораз­до больше покупателей, что в конце концов захворала и умер­ла. “Экая дура, — заметил ее муж, в качестве надгробного сло­ва своей супруге, — взяла да умерла. И что же она этим выга­дала? Соседка теперь осталась одна, без конкурентки, и бу­дет торговать еще лучше, чем прежде”.

Один солдат урезал сверхъестественную муху и, проби­раясь в таком виде к себе в казарму, попал в помойную яму, которая была довольно щедро наполнена содержимым. По счастью, друзья-приятели вовремя заметили его несчастье, немедленно его извлекли из ямы и по возможности отчисти­ли, окатив водой из ведер. После того кто-то из приятелей, не бывший очевидцем происшествия, спрашивал его, глубоко ли он ушел в яму. Тот отвечал, что почти по колени. “Неужели

Же ты был до того пьян, что не мог сам выбраться, коли гово­ришь, что увяз только по колени?”. — “Так ведь я попал в яму — то не ногами, а головой вперед”, — разъяснил солдатик.

Трое отъявленных мазуриков однажды проходили по дороге и увидали мужичка, который засеивал поле, приле­гавшее к дороге. “Молодец! — похвалили его мазурики. — Ста­райся, старайся хорошенько. Ты сей, а мы потом пожнем, что ты посеешь”. — “А пожалуй, что так, — согласился мужик. — Я коноплю сею. Вырастет, как раз и пригодится ца веревку вам, висельникам”. .

Мальчика начали обучать грамоте. Показали ему пер­вую букву азбуки. Потом, когда его спрашивали, указывая на “а”, какая это буква, он упорно молчал. Как с ним ни би­лись, он не хотел открыть рот. Его бранили, потом оставили без обеда, наконец, высекли. Все было напрасно. Кто-то из друзей или’родственников, кого этот мальчуган очень любил, посадил его к себе на колени и потихоньку спрашивал его, почему он так упрямится, отчего не хочет выговорить “а”, когда он очень хорошо знает, как называется буква. “Пото­му, — отвечал мальчуган, тронутый добрым участием, — пото­му, что я знаю, что как только я скажу “а”, так меня тотчас же заставят выучить “б”, а там уж и пойдет вся азбука, а я вовсе не хочу учиться”.

Какой-то весьма легкомысленный французский дворя­нин, весь промотавшийся, услышав о необыкновенном доб­родушии местного епископа, смело явился к владыке и по­просил у него в долг. Епископ, очень хорошо зная, с кем он имеет дело, сначала было отказал, но потом поддался своему врожденному добродушию и дал просимую сумму, причем, однако же, твердо решил, что деньги эти пропали безвозврат­но и что он так и должен считать их потерянными. Но к его несказанному изумлению, должник через несколько времени принес и уплатил долг сполна. Прошло несколько месяцев и тот дворянин вновь явился к епископу и вновь попросил взай­мы. “Ну, нет, — отвечал ему епиекоп, — я не из тех, которые дают надуть себя два раза подряд!”

В те времена, когда еще носили парики, какой-то гаско­нец явился к парикмахеру, только-что недавно открывшему свое заведение, и заказал парик. Гасконец был большой го­ворун, и парикмахер тоже попался ему под пару. Они разго­ворились и до такой степени очаровали друг друга разговор­ным талантом, что парикмахер пригласил своего заказчика к обеду. Пообедали они чрезвычайно весело, все время с ув­лечением разговаривая. Когда пиршество окончилось, парик­махер хотел снять с гасконца мерку парика, но тот сказал, что это совершенно бесполезно, что он раздумал заказывать парик. “Почему же? -воскликнул чрезвычайно удивленный па­рикмахер. — Разве вы остались чем-нибудь недовольны? Мы — чем-нибудь вас огорчили, я и моя жена?”.. “Не в том дело, — перебил его гасконец. — Напротив, я вполне доволен вами и вашей супругой и очарован вашим гостеприимством. Поэто­му я не хочу вам заказывать парик, за который не намерен платить, и никогда не плачу. Я закажу другому”.

В одной школе детям постоянно давали черствый хлеб. Но вот однажды случилось, что вместо обычного черствого мальчуганам роздали совершенно свежий хлеб. Один из школьников тотчас спрятал свою порцию со словами: “В кои веки попался свежий хлеб. Я сохраню его на завтрашний день: надоело каждый день есть черствый хлеб”.

-И#*

Один матрос вытягивал из воды канат. Канат был чрез­вычайно длинный и тянулся бесконечно. “Фу ты пропасть! • вскричал раздраженный матрос. — Где же другой-то конец?”.

— “Какой другой конец? — со смехом сказал ему товарищ. — Раз­ве ты не помнишь, что тот конец сегодня утром обрезали?”

Старый солдат, у которого были отняты обе ноги, жа­ловался кому-то на сильную головную боль. “Так ведь вы же знаете средство против головной боли, самое лучшее и успеш­ное, • сказал ему собеседник. — Сделайте себе ножную ванну”.

Какой-то драматург, обладавший весьма скромным та­лантом, но большими претензиями, однажды сказал своему приятелю: “С тех пор, как я прочитал Вольтера, я бросил пи­сать трагедии, потому что такой трагедии, я чувствую, мне не написать, а плохих трагедий я писать нежелаю. Поэтому я начал писать теперь комедии”. — “Значит, ты еще не читал Мольера”, — заметил его остроумный приятель.

Один член палаты депутатов однажды повздорил с дру­гим депутатом и сказал ему: “С тех пор, как вы явились в па­лату, вы еще ни разу рта не открыли!”. — ”Извините-с, — отве­чал ему тот, — каждый раз, когда вы говорите в палате, я ши­роко открываю рот — зеваю”.

Один деревенский мэр однажды очутился за столом ме­жду двумя юными франтами, которые все время потешались над ним. Он долго молча и терпеливо выслушивал их зади­рающие выходки и, наконец, сказал им: “Я вижу, господа, что вы надо мной издеваетесь. Но вы ошибаетесь относитель­но меня, вы составили обо мне совсем неверное мнение. Я вам скажу, что такое я, в сущности, собою представляю. Я вовсе не дурак и не болван, а я посредине между тем и другим”.

Какой-то случайный барнн, раскричавшись на своего лакея, между прочим сказал ему, что для всех господ сущее несчастье, что они не могут обходиться без слуг. “А, по-мо­ему, сударь, — ответил ему лакей, — наш брат, слуга, еще несча­стнее тем, что не может обойтись без барина”.

. • — ИФЛ-

Какой-то господин в большом обществе рассказывал о том, чтоу него была с кем-то ссора и что он получил пощечи­ну. “Пощечину! — вскричал один из присутствующих. — Но ведь я полагаю, что она не могла остаться без всяких последст­вий?”. “Еще бы! — отвечал пострадавший. — У меня восемь дней болела щека”.

4#*

Как известно, во Франции овернцы занимаются самы­ми грязными ремеслами, вроде, например, чистки дворов, ко­нюшен и тл. Все это народ в высшей степени неопрятный, грязный, и, разумеется, небрезгливый. Одий из таких масте­ров зашел однажды пообедать в простонародный трактир­чик. Ему подали миску какого-то хлебова, и когда он запус­тил в него ложку, то вынул из него детский башмак. Он по­звал хозяйку и, показывая ей свою находку, спокойно сказал ей: “Тетушка, башмак в похлебке занимает слишком много места. Вы подали мне не полную порцию. Вы уж добавьте”.

Некто добивался чести попасть во французскую акаде­мию. Им была написана какая-то историческая книга, кото­рая и составила то, что французы называют “литературным багажом кандидата”. Это произведение, как он надеялся, и должно было открыть перед ним врата святилища науки. Он, конечно, озаботился вручить экземпляр своей книги акаде­микам, на голоса которых рассчитывал при своей баллоти­ровке. Через несколько времени он зашел к одному из этих академиков, чтобы узнать его мнение о своей книге. “Я про­чел вашу книгу, — сказал ему академик, — и нашел в ней мЬого верного и много нового. Но только вот в чем беда: все, что в вашей книге есть верного, то не ново, а что в ней нового — то неверно”.

4#*

Двое мальчиков затеяли спор. Один из них говорил дру­гому: “Я держу пари, что ты не съешь двух яблок натощак”. — “Съем”, — отвечал другой. “Ну, попробуй!”. Пари было за­ключено, мальчуган взял одно яблоко и съел его. — “Ну вот и проиграл, — сказал другой. — Ведь ты съел яблоко, значит, ты теперь не натощак, и другое яблоко ты уже не можешь съесть натощак".

Двое молодых людей ожесточенно ухаживали за дамою, которая отличалась своею необычайною худобою. Какой-то остряк говорил про них: “Вот две собаки, которые грызутся

Горький пьяница, всю жизнь не употреблявший ни кап­ли воды для утоления жажды, лежа на смертном одре попро­сил себе стакан воды. “Надо перед смертью помириться со своим злейшим врагом”, — говорил он.

Какой-то молодой человек встретил у своей возлюблен­ной соперника, человека весьма пожилых лет, и, желая его уязвить, спросил у него о его возрасте. “Я не желаю давать вам на этот вопрос точный ответ, — отвечал соперник. — Заме­чу вам только, что осел в двадцать лет много старше челове­ка шестидесяти лет”

.

Студент сдавал медицинский экзамен. Профессор спро­сил его, какими средствами будет он вызывать у больного испарину. Студент назвал несколько потогонных средств. “Ну, а если эти средства не подействуют?” Студент назвал еще несколько средств. Но профессор вновь задал ему тот же вопрос. И эта игра повторилась несколько раз, так что само­го экзаменующегося ударило в пот, а профессор все повторя­ет свой вопрос: “Ну, а если это не подействует, тогда что?”. — “Тогда я пошлю больного к вам на экзамен!” — воскликнул в отчаянии студент.

Один гасконец, рассказывая о необычайной быстроте курьерского поезда, на котором он ехал, говорил: “Вы меня знаете, я человек раздражительный, вспыльчивый и быстрый на расправу. Поезд остановился в Лионе. Я стоял на площад­ке вагона, а около, на платформе, стоял начальник станции. Я ему что-то сказал; он ответил грубостью. Слово за слово, мы повздорили, и я в бешенстве замахнулся, чтобы дать ему пощечину. Но как раз в этот момент поезд тронулся. Я уже размахнулся, не мог удержать руку и… моя плюха досталась начальнику станции в Марселе. Конечно, пришлось извинять-

Одна молодая дама жесточайше истязала своего несча­стного супруга, и так как он оказался человеком безответ­ным, то этим, конечно, еще больше ожесточил свою стропти­вую половину. Но само собою разумеется, в’глазах дамы все* гда и во всем "виноват” был муж. Однажды, выведенная из терпения, дамочка с жаром спросила: “Молишься ли ты Богу когда-нибудь?”. — “Молюсь, — отвечал он, — и в особенности с тех пор, как женился”. — “В особенности с тех, как женился! — злорадно заметила супруга. — О чем же это вы и молите Бога с тех пор, как вы женились?”. — “О ниспослании мне терпения”,

— отвечал муж.

Т*

Один ростовщик был очень опечален тем, что его дохо­ды день ото дня уменьшаются. Он приписывал это тому, что в городе, где он жил, завелось слишком много ростовщиков, которые отбивали у него хлеб. Он отправился к патеру, кото­рый славился, как очень искусный и убедительный проповед­ник, и усердно просил его произнести слово против ростов­щичества. Патер, хорошо знавший его, конечно, подумал, что старый скряга сам прежде других покаялся в своем ремесле и начал его поздравлять и хвалить. Но ростовщик холодно ос­тановил его. “Вы совсем не так меня поняли, — сказал он. — Я прошу вас сказать проповедь потому, что у нас в городе раз­велось слишком много ростовщиков и это занятие перестало приносить доход. Ко мне, например, почти совсем перестали ходить. Я и думаю, что если вы вашим словом проймете хо­рошенько ростовщиков и они все брЬсят дело, тогда опять весь народ повалит валом ко мне”.

.

Какой-то враль рассказывал в одном обществе совер­шенно невероятную историю. Кончив рассказ, он обратился к кому-то из присутствующих с вопросом: “Ну, как вам это понравилось, что вы думаете об этой истории?” — “Я думаю, — отвечал ему спрошенный, — что когда эти ваши приключения кончились, то запел петух, и вы… проснулись”.

Четверо проходимцев зашли в гостиницу, потребовали себЬ роскошный обед, вина и вообще угостились на славу. Потом онй позвали лакея, молодого малого, и спросили счет. Когда счет им был подан, один из них запустил руку в кар­ман, как бы намериваясь вынуть деньги для расплаты. Но дру­гой тотчас остановил его и сказал, что не позволит никому платить, что все уплатит он один. Тогда в свою очередь всту­пился третий, потом четвертый, и каждый хотел уплатить за всіє один и не соглашался, чтобы другие платили за него. Под­нялся спор, который никак не могли разрешить. Мальчик — лакей стоял тут же и с большим интересом следил за этой борь­бой благородства и великодушия. Взглянув на него, один из гостей как бы внезапно осенился веселою мыслью.

— Сделаем вот как, — предложил он своим приятелям, — завяжем малому глаза, и пусть он нас ловит. Кого поймает, тому и платить за веек, а ему за это дадим на чай.

Сказано-сделано. Завязали лакею глаза и началась игра в жмурки. Проходимцы, разумеется, один за другим выскольз­нули на улицу и скрылись. Тем временем хозяин гостиницы, слыша беготню и веселый смех, из любопытства вошел в тот зал, где сидели гости, и как раз наткнулся на своего лакея, ходившего по комнате с завязанными глазами. Малый тот­час же ухватил его и с торжеством вскричал: “Ага, поймал, вам платить!”

Двое крестьян шли и разговаривали между собою о по­годе, урожае и т. д. Один из них сказал между прочим: “Если бы еще прошел такой хороший теплый дождь, как вчера, то так бы все и полезло из земли”. — “Ну, это оборони Бог, — за­метил другой,- у меня в земле-то две жены зарыты. Этак и они, пожалуй, вылезут”.

Перенося с места на место очень дорогую китайскую вазу, лакей уронил ее на пол, и она разбилась. Выбежала хо­зяйка и, с отчаянием всплеснув руками, воскликнула: “Опять разбил что-то!..” — “На этот раз, сударыня» — отвечал ей с до­вольной улыбкой лакей, — вышло очень удачно. Посмотрите, ваза разбилась всего на две части”. — “По-вашему это удач­но?” — спросила хозяйка. “А как же, сударыня, всего один раз нагнуться и сразу поднять оба куска. А то иной раз как разо­бьется вдребезги, сколько времени ползаешь по полу-то, пока все подберешь”.

Служанка, простая деревенская баба, по приказанию барыни, пошла позвать какого-то господина на обед. Она за­стала его в то время, когда он чистил зубы щеткой. Баба, ни­когда в жизни не видавшая этой операции, придала ей очень своеобразное толкование. Когда она вернулась домой и ба­рыня ее спросила, придет ли тот господин, она отвечала: “Придут-с, они уже точат зубы”.

— — НФ*

В театре происходила репетиций. Молодая, совсем еще неопытная актриса, которой приходилось изобразить муки ревности и отчаяния покинутой женщины, передавала эту сце­ну совсем вяло и безжизненно, приводя этим в отчаяние авто­ра драмы, которую репетировали. “Сударыня, — кричал он ей в раздражении, — вы совсем не понимаете этой сцены. Поставь­те себя на место героини. Представьте себе, что вас самих по­кинул бы ваш любовник. Что бы вы стали делать?”. — “Взяла бы другого”, — спокойно отвечала актриса.

Один хитроумный малыш, сидя за обедом с отцом и ма­терью, обратился к ним с вопросом, сколько цыплят лежит на блюде, которое только-что подано. “Ты сам видишь, что два, зачем же спрашиваешь?” — отвечал ему отец. “Нет не два, а три. Хочешь, я докажу, что три?” — “Докажи”. — “Хорошо. Вот, смотри, это один цыпленок — раз, это другой — два; один да два — сколько будет? — три!”. -’’Верно, — согласился отец. — Ну, коли три, так мы, значит, их сейчас поделим. Нас тут трое: ты, я и мама. Ну, вот одного цыпленка возьму я, другого да­дим маме, а третьего ты бери себе”. <

-И#*

Какой-то вор предстал перед судилищем. Его обвиняли в краже часов, которую он совершил в присутствии несколь­ких очевидцев, но которую, тем не менее, решительно и упор­но отрицал. “К чему послужит_вам это запирательство, — убе­ждал его судья. — Шесть человек видели своими глазами, как вы украли часы”. — “Шесть! — вскричал вор. — У вас только шесть свидетелей, которые видели, как я крал, а я вам, коли хотите, представлю миллион свидетелей, которые скажут, что не видели, как я крал!”

-НИ*

Однажды на большом океанском пароходе, шедшем из Европы в Америку, ехала большая оперная труппа, законтрак­тованная директором в театр Нового Орлеана. Выдалась ти­хая погода, певцы, до того времени истязаемые морскою бо­лезнью и лежавшие на своих койках, вышли на палубу и от нечего делать стали пробовать голоса. Запел сначала один и оказался тенором. Вслед за ним затянул арию другой — тоже тенор. Потом третий, четвертый, пятый… и все тенора. Вы­шло, что импрессарио пригласил в одну и ту же труппу пять теноров. Все они тотчас же налетели на него с криками, упре­ками и угрозами, потому что он каждому из них, при найме гарантировал, что у него не будет соперников на сцене.

— Господа, успокойтесь, пожалуйста, и выслушайте меня,

— урезонивал их импрессарио.- Я дал вам обещание и хорошо помню его, будьте спокойны. В первую же неделю по прибы­тии в Новый Орлеан по м’еньшей мере двое из вас схватят жел­тую лихорадку и умрут. Значит из пяти останется уже трое. Затем, пока будут идти репетиции, желтая лихорадка унесет еще двоих; и останется только один. Значит, мои обещания вполне и оправдаются. Поверьте, что я очень хорошо знал, что говорил. Я человек опытный.

-НИ*

На поле битвы, усеянном трупами, усердно работал мо­гильщик, зарывая мертвых. Около него стоял офицер; наблю­давший за работою. И вдруг этот офицер заметил, что мо­гильщик спихнул в яму человека, который еще дышал. Объя­тый ужасом, офицер остановил усердного могильщика и при­нялся его бранить за варварское усердие. “Эх, ваше благоро­дие, — со спокойной улыбкой отвечал ему могильщик, — сей­час видно, что вы человек внове. Вы еще их не знаете. Послу­шать их, так ни одного мертвого не найдется!”

Какой-то гасконец однажды услышал рассказ о том, что содержатель трактира дал пощечину своему посетителю, а тот притянул его к суду, и трактирщика присудили к штрафу в 10 экю. Гасконец старательно расспросил обо всех подробно­стях дела, вообще удостоверился в полной справедливости рассказа. После того он направился к этому самому трактир­щику, поселился у него, жил, ел и пил три дня, и задолжал шесть экю. Затем потребовал счет и, просмотрев его, сказал хозяину: “Ну, сударь мой, я должен вам признаться, чтоу меня нет ни гроша. Но мы с вами можем рассчитаться вот каким манером. Вы знаете по собственному опыту, что пощечина стоит десять экю. Итак, вы дайте мне пощечину, и затем вы­чтите те шесть экю, которые я вам должен, а мне пожалуйте четыре экю сдачи”.

В 1854 году, как известно, было полное солнечное за­тмение, видимое во Франции. Слух о нем заранее распростра­нился по деревням и, как это часто бывало, возбудил чрезвы­чайные опасения среди народа. В одной деревушке жители порешили, что 31-го июля (день, назначенный для затмения) наступит светопреставление, и все люди погибнут. Поэтому вся деревня от мала до велика кинулась к местному патеру исповедываться. Злополучный священник не знал покоя ни днем, ни ночью и совершенно выбился из сил. И вот, чтобы успокоить своих взволнованных прихожан, он собрал их и сказал им: “Дети мои, не спешите, времени для исповеди всём хватит, потому что затмение отложено не две недели".

В деревне в доме одного из местных обывателей разве­лось неимоверное количество клопов, которые не давали спать хозяевам. Баба-хозяйка обратилась за советом к док­тору, и тот сказал ей, чтобы она купила порошок для„истреб — ления клопов. При этом он сказал ей, как называется поро­шок, где его купить, но по неосторожности не объяснил, как следует его употреблять. Через несколько времени баба в боль­шой тревоге прибежала к нему и звала его к себе, говоря, что с ее мужем стало очень нехорошо. Доктор пришел к ним и увидел, что муж катается по постели и кричит, очевидно, ис­тязаемый страшными коликами. Доктор, разумеется, спро­сил, что с ним, и баба отвечала: “Да вот купила того порош­ка, про который вы говорили, и дала-то ему всего пол-коро­бочки съесть. И вот, смотрите, что с ним сделалось”.

***

В числе соискателей какой-то должности явился между другими молодой человек. Его спросили, сколько ему лет. Он, скромно потупив глаза, отвечал, что ему двадцать два года. “Как двадцать два? — спросили его. — Вот тут, в вашей метри­ке, написано, что вы родились в таком-то году, значит вам двадцать три, а не двадцать два года.”. — “Да, — отвечал скром­ный молодой человек. — Но, видите ли, я один год провел в тюрьме за кражу, и, разумеется, вынужден исключить этот год из моей жизни”.

-*#*-

Некто путешествовал по Испании и попал в такую об­ласть страны, гдев то время свирепствовали разбойники. Пу­тешественник обратился к местному начальству и просил дать ему охрану. Спустя некоторое время к нему явилось двое жан­дармов. Но когда путешественник взглянул на их физионо­мии, его пробрала дрожь. Он сейчас же опять пошел к на­чальству и сказал ему: “Будьте добры, не можете ли вы при­слать ко мне пару добрых воров, разбойников, мошенников или чего-нибудь в этаком роде?”. — “Зачем же вам?” — вопро­сило удивленное начальство. “Как зачем! — отвечал путешест­венник. — А кто же будет защищать мейя от ваших жандар­мов?”

Однажды в газетке, издающейся в одном из маленьких провинциальных’городков, были напечатаны следующие строки: “Приглашаю бакалейщика, который вчера продал мне десять фунтов сахарного песку, в котором оказался при­мешанным один фунт алебастра, немедленно прислать мне в редакцию этой газеты взамен этого алебастра фунт чистого сахарного песку, в противном случае имя и адрес этого бака­лейщика будут опубликованы в газете”. На другой же день в редакцию доставили не один фунт, а целых двенадцать фун­тов, превосходного сахарного песку. Все городские бакалей­щики в одинаковой мере были испуганы угрозой разоблаче­ния и поспешили задобрить изобличителя.

Один гасконец, прибыв в Париж, прогуливался по го­роду с каким-то знакомым парижанином. Остановились око­ло собора Богоматери и глазели на него. Вдруг гасконец, под­няв руку кверху и указывая на шпиль собора, сказал: “Поди­витесь, какое у меня тонкое зрение. Я ясно вижу муху, кото­рая ходит по шпилю”. • “Ну, я не похвастаюсь таким острым зрением; но зато у меня слух уж наверно тоньше вашего. Пред­ставьте, я отчетливо слышу, как ваша муха на ходу шуршит лапками”.

Рассказы о выходках гасконцев бесчисленны и разно­образны. Один из них, описывая свои путешествия, говорил: “Я ехал из такого-то в такой-то город, и вдруг на меня среди дороги напало шестеро разбойников. Я в мгновение ока вы­хватил шпагу, четырех убил на месте, трех ранил, а осталь­ные — давай Бог ноги!”

*<§>*

Какой-то человек бросился в воду. Другой, случайно проходивший мимо, бросился вслед за ним, вовремя подхва­тил и вытащил его, затем привел к себе в дом, а сам побежал за женой утопленника. Самоубийца, очевидно, имел свои весь­ма основательные причины, чтобы покончить с собой, и по­тому, как только его спаситель ушел и оставил его одного, он тотчас схватил первую попавшуюся веревку и повесился. Ме­жду тем, спаситель, человек чрезвычайно добродушный и глу­поватый, сбегал за женой утопленника и дорогой все время успокаивал ее, что ее муж жив и здоров, что он не дал ему захлебнуться, что он скоро оправится и просто только вы­мок в воде; стоит высушить одежду, и больше ничего, этим дело и кончится. Между тем, когда они вошли в дом, им пред­ставилось страшное зрелище: утопленник висел на веревке уже, очевидно, без всяких признаков жизни. “’Боже мой, — вскричала женщина, — он умер!”. -"Да нет Же, сударыня, — убе­ждая ее придурковатый спаситель. — Успокойтесь, пожалуй­ста. Просто-напросто человек весь измок, ну и повесил себя, чтобы поскорее просохнуть”.

Яг­один приятель говорил другому: “Друг мой, если б со­брать все то, чего ты не знаешь, то вышла бы добрая книга!”

— “А если б собрать все то, — отвечал приятель, — что ты зна­ешь, то вышла бы прескверная книга”.

Один поэт умеренного таланта, человек тщедушный и трусоватый, в своих стихах задел амбиции какого-то важно­го барина. Тот обиделся и вызвал стихотворца на дуэль. Поэт отвечал ему на вызов: “Извините, сударь, нам драться невоз­можно, потому что у нас силы неравные. Вы человек боль­шой, я маленький. Вы храбрый, я трус. Вы чего, собственно говоря, хотите? Вы хотите меня убить? Ну, и прекрасно. Бу­дем считать, что я уже убит."

• —

Один патер во время проповеди услыхал, что среди слу­шателей начался довольно громкий шепот. Проповедник оби­делся и сделал публике замечание. Тогда со стороны женщин поднялась какая-то особа и начала уверять патера, что раз­говор был не на их стороне, а в стороне мужчин. “Прекрасно, прекрасно, милая моя, — успокоил ее патер. — И тем лучше, что не на. вашей стороне, потому что скорее кончится.”

Т*

Некто взял взаймы деньги, но при этом заключил весь­ма предусмотрительное условие уплаты. Он обязывался уп­латить долг, когда ему вздумается. Само собою разумеется, что каждый день, когда заимодавец приступал к нему с тре­бованием, он резонно отвечал ему: “Подождите, по условию я обязан уплатить, когда мне вздумается, а мне еще не взду­малось”. Заимодавец, выведенный из терпения, подал на него жалобу. На суде должник очень спокойно твердил свое: “Пла­тить мне еще не вздумалось: по условию, когда захочу, тогда

И уплачу”. — "Очень хорошо, — порешил судья. — Вы сядете в тюрьму и будете там сидеть до тех пор, пока вам не вздумает­ся уплатить долг”.

Мужичок исповедовался у патера. Пришел он на испо­ведь первый раз в жизни, и когда патер спросил его, какие за ним есть грехи, он начал без всякого порядка рассказывать один за другим разные случаи и приключения в своей жизни. “Мне ничего этого не надо знать, — с нетерпением перебил его патер. — Я говорю тебе, чтобы ты сказал мне свои грехи”. — “Почем я знаю, что грех, что не грех, • отвечал крестьянин. • Я человек не ученый. Я вам рассказываю все, а вы уж сами выбирайте, что вам надо”.

Некто женился на второй жене и чуть не с первых дней начал горько жалеть свою первую жену. Это чрезвычайно раз­дражало вторую супругу, и однажды она сказала ему: “По­верь, мой друг, клянусь тебе, что никто больше меня не жале­ет о смерти твоей первой жены”.

Т*

Один жид упал в колодезь. Христианин увцдел его вэтом положении, сейчас же побежал, принес лестницу и опустил ее’ в колодезь. “Нет, нет, — закричал жид из недр колодца. — Я не полезу по твоей лестнице. Сегодня нельзя: сегодня шабаш”. Доброволец-спаситель спокойно вынул лестницу и ушел. Жид аккуратно просидел в колодце всю субботу, но как только день прошел и настало воскресенье, он тотчас поднял отча­янные крики, на которые прибежал тот же самый человек. “Лестницу, лестницу, подайте лестницу! Теперь шабаш кон­чился, теперь я могу вылезти”. — “Нет, брат, сегодня воскресе­нье. Сегодня нам работать нельзя”, — отвечал ему христиа­нин.

«NI* .

Некая замужняя особа очень красивой внешности и очень легких нравов однажды отправилась на исповедь. Ко­гда она вернулась, муж со смехом спросил ее, в чем она ходи­ла каяться. “Там, — отвечала дамочка, — » разных пустяках.

Патер спросил меня, верна ли я тебе. Я, конечно, отвечала “да”. А вслед за тем я покаялась ему, что грешна во лжи. Вот и все. Он дал мне отпущение грехов”.

Какая-то мамаша, несмотря на отчаянное сопротивле­ние своей молоденькой дочки, просватала ее за старого по — луразвалившегося богача. Когда пришли венчаться, священ­ник по обыкновению спросил ее о согласии на вступление в этот брак. “Увы, — отвечала бедная девушка, — я от вас от пер­вого слышу такой вопрос. До сих пор никто другой и не по­думал спросить меня об этом”.

4&ІІ-

Какой-то поставщик-купец явился к своему постоянно­му покупателю, графу или герцогу, и представил счет. “Разве вы еще до сих пор ничего не получали? — с удивлением спро­сил его герцог. “До сих пор, ваша милость, я получил только пощечину от вашего управляющего, а денег не получал”, — отвечал поставщик.

Какой-то молодой человек, редкостно тупоумный, дол­жен был держать экзамен для поступления в духовное зва­ние. Патер-экзаменатор, вероятно, знавший об его духовном убожестве, быть может, желая позабавиться над ним, задал ему вопрос: “У Ноя было три сына: Сим, Хам и Иафет. Кто был их отец?” Глупый малый был поставлен в тупик и совсем ничего на ответил. Его, конечно, прогнали, и, вернувшись до­мой, он рассказал отцу о своем приключении. “До чего ты глуп! — воскликнул отец. — Как же ты не мог этого сообразить? Ну, подумай сам. У нашего соседа-мельника три сына: Петр, Иван и Яков. Кто их отец?”. -"Конечно, мельник!” • вскричал сынок. “Ну, понял теперь!” Сын вновь пошел на экзамен, и патер, предчувствуя новую забаву, задал ему тот же самый вопрос: кто был отец сыновей Ноя? “Наш сосед мельник”, — отвечал дурачок с великим апломбом.

Один пьяница пировал со своими приятелями, которых созвал к себе в гости. В это время началось сильное наводне­ние. Вода прибывала чрезвычайнобыстро, и в скором време­ни дом пьяницы был окружен со всех сторон. Видя это, хозя­ин побежал в погреб, выкатил оттуда бочку с вином и крик­нул своим гостям: “Друзья мои, давайте выпьем как можно скорее эту бочку, а потом сядем в нее; она и послужит нам ковчегом для спасения от потопа”.

Богатый прелат ехал в карете по большой дороге, а на­встречу ему попался воз, чем-то нагруженный, около которо­го шел молодой, очень плотный на вид деревенский парень. Кучер епископа еще издали кричал ему, чтобы он посторо­нился, но парень спокойно вел воз, не сворачивая в сторону. Прелат, слыша громкую брань своего кучера, высунулся из кареты и, посмотрев на здоровенного парня, сказал ему: “Друг мой, судя по наружности, ты, кажется, гораздо лучше упитан телесно, нежели духовно”. — “Чего мудреного, владыко, — от­вечал ему умный парень. — Ведь телесно мы сами себя кор­мим, а духовную-то пищу от вас получаем”.

•НФ*

На экзамене в католической семинарии почетный экза­менатор, епископ, пристал к семинаристу с подробными и придирчивыми вопросами о том, как следует крестит^ детей в экстренныхслучаях. Изморив бедного семинариста разны­ми казуистическими закавычками, епископ, наконец» спро­сил его: “Ну, если у тебя под рукою не будет воды, а будет бульон, можешь ли ты им совершить обливание?”. Семина­рист, сильно раздраженный всеми этими придирками, отве­чал: “Бульон бульону рознь. Таким бульоном, какой вы ку­шаете, конечно, совершать крещение не годится, а таким, ко­торый у нас в семинарии подается — можно”.

-И#*

Какой-то прелат во время обеда протянул руку к блю­ду, не приняв в расчет, что блюдо было очень горячее, и, ра­зумеется, сильно обжегся, при этом не мог удержаться и весь­ма энергически выбранился, употребляя выражения, в выс­шей степени неподобающие духовному сану. Один из его гос­тей сейчас же вынул карандаш и бумажку и начал записы — ваты “Что это вы пишете?” — спросил его прелат. “Я записы­ваю на всякий случай ту молитву против ожогов,’которую вы сейчас изволили произнести”.

Некий проходимец, который всюду занимал деньги и никогда не платил долгов, обратился с просьбою об одолже­нии денег к одному очень богатому и добродушному лицу, охотно оказывавшему помощь всем, кто к нему обращался. Однако, богач, очень хорошо знавший этого господина, был вовсе нерасположен помогать ему, зная, что деньги пойдут прахом и что обратно он их не получит, но, обуреваемый сво­ею врожденною добротою, дал ровно половину просимой сум­мы, сказав при этом: “Так мы оба будем влыигрыше: вы по­лучите половину того, что просите, а я сберегу половину”.

Грек и венецианец спорили о преимуществах и истори­ческих заслугах своих отечеств. Грек, чтобы доказать, что его родина должна быть превознесена над всем человечеством, упомянул о том, что из Греции вышли самые знаменитейшие мудрецы и философы. “Вот, именно, что вышли, — подхватил венецианец. — Поэтому-то теперь у вас и не осталось ни одно­го мудреца". .

*•»>

В одном обществе разговаривали о каком-то богаче, ко­торый сначала был простым лакеем, а потом, после целого ряда злодейств, которые ему изумительно удачно сошли с рук, стал миллионером и знатным человеком. “Ловкий человек, что и говорить, — заметил один из собеседников. — Раньше стоял на запятках кареты, а потом вскочил внутрь, при этом благо­получно миновав колесо’ (Намек на старинную казнь коле­сованием).

Одного простака и труса много раз обворовывали и гра­били на улице. Однажды, когда он на это жаловался, ему ска­зали, что зачем жеон, выходя из дому в ночное время, не бе­рет с собой пистолетов. “Покорно вас благодарю, — отвечал простак. — Мало еще меня грабили, вы хотите, чтобы у меня и пистолеты отняли. Я и то, выходя из дому, стараюсь брать с собой как можно меньше вещей”.

Какой-то человек, видимо чем-то ужасно подавленный, шел по улице в чрезвычайно меланхолическом настроении. Встретившийся приятель спросил его, отчего о. н так грустен. “Я задолжал большую сумму; теперь пришел срок уплаты, денег у меня нет, платить нечем, поневоле загрустишь!” — “Не понимаю, извините, — заметил приятель. — То, что вы говори­те, без сомнения, грустно для вашего заимодавца, авам-то о чем^тут грустить?”..

Некто, одолеваемый страшным безденежьем» встретил­ся с приятелем, который рассказал ему об одном очень стран­ном случае, происшедшем на дуэли. Пуля попала прямо в грудь одному из стрелявшихся, но угодила как раз в жилет­ный карман; а в кармане лежала большая серебряная монета, которая и остановила пулю, так что эта монета спасла чело­веку жизнь. “Экий счастливец, — сказал со вздохом бедняк. — Будь я на его месте, я был бы убит наповал”.

Один человек одолжил деньги взаймы своему прияте­лю, и с этих пор тот пропал у него из глаз, перестал к нему ходить и даже, видимо, избегал встречи сним. Когда же од­нажды заимодавец встретил этого своего бывшего друга, он остановил ото и сказал ему: “Слушай, сделай что-нибудь одно: либо отдай мне мои деньги, либо возврати мне моего друга”.

Какой-то богатый господин, очень гордившийся свои­ми деньгами; имел обыкновение говорить, что он согласен считать порядочным человеком только такого, у которого имеется не менее десяти тысяч годового дохода. Однажды при нем говорили о ком-то, кого он мало знал, и он спросил: “Кто это такой, порядочный ли он человек?” — “Ну, где там, ему далеко до полной порядочности. Ему до этого не хватает ты­сяч пяти или шести”:

Один придворный шут что-то такое напроказил, т. е. по­зволил себе чересчур большие вольности в словах и был из­гнан из дворца. .Некоторое время он пробыл в немилости, а затем ему позволили вернуться. Король сказал ему: “Ну, ты опять по-прежнему будешь рассуждать и обсуждать и указы­вать мне на мои ошибки?”. — “О, нет, ваше величество, с ка­кой стати буду я разговаривать о таких вещах, которые и без меня известны всем и каждому”.

Т»»>

Однажды какой-то весьма недалекого ума сановник в одном обществе принялся разглагольствовать о том, какими церемониями сопровождаются совещания о государственных делах у разных диких народов. “Представьте себе, — говорил он, — у одного негритянского племени существует такой обы­чай: члены совета все собираются в особую постройку, где поставлены огромные посудины с водою. Советники входят в этот зал заседаний совершенно голые, и каждый из них вле­зает в одну из этих посудин и погружается в воду по самую шею. И вот в такой позе они принимаются рассуждать о го­сударственных делах”. Заметив, однако, что его рассказ был принят слушателями с некоторым недоумением, он обратил­ся к одному из них с вопросом, неужели, дескать, вы не нахо­дите это забавным. “Я не нахожу этого забавным, — отвечал спрошенный, — потому что я знаю вещь, еще гораздо более забавную. Я знаю, что существует страна, где в зале заседа­ний ставят одни только посудины с водой, и эти посудины между собою и держат совет”. .

За столом у одного крупного сановника сидел иезуит, явившийся на обед, как водится, в сопровождении другого иезуита. Этот последний был очень грубый и невоспитанный человек, совсем незнакомый со светскими обычаями. Увлек­шись каким-то вкусным блюдом, этот невежа преспокойно ломал хлеб, макал его в аппетитный сок и прямо пальцами отправлял куски в рот. Другой же иезуит, человек полиро* ванный, ужасно возмущался такой грубостью и, желая неза­метно сделать замечание своему собрату, начал толкать его под столом ногою. К сожалению, он ошибся адресом, и вме­сто того, чтобы пинать спутника, пинал хозяина дома. Тот, выведенный из терпения толчками, сказал ему жалобным го­лосом: “Пожалуйста, отче, будьте осторожнее. Я ем как сле­дует и меня незачем толкать”.

Всевозможные цветы человеческого остроумия

Какой-то прелат однажды в постный день кушал ско­ромное блюдо. Едва он проглотил две-три ложки, как служи­тель почтительно доложил ему: “Сегодня постный день, ваше преподобие”. Прелат мгновенно вознаградил его за такое усердие пощечиной со словами: “Дурак, ты выскочил со сво­им замечанием не вовремя. Надо было либо предупредить меня заранее, когда я еще не начинал есть, либо дать мне доесть. А теперь вышло ни то, ни се”.

-И#*

Портной принес счет своему постоянному заказчику и застал его еще в постели. Осведомившись, зачем он пришел, хозяин сказал ему: “Подойдите, пожалуйста, к моему бюро’и откройте ящик, вот этот”. Портной начал выдвигать ящики бюро один за другим; хозяин его долгое время останавливал, указывая ему, какой именно ящик надо выдвинуть. Наконец, нужный ящик был найден и выдвинут.” Ну, вот, этот самый. Загляните в него, что вы там видите?” — “Вижу кучу каких-то бумажек”, • отвечал портной. “А это все разные счета, — пояс­нил ему хозяин. — Я их все собираю в этот ящик. И вы свой сюда же положите. А затем честь имею кланяться”. И хозяин преспокойно повернулся на другой бок.

-И#*

Адвокат с жаром говорил речь на суде. Но судьи не мог­ли устоять против наркотических свойств его красноречия и понемногу один за другим все заснули. Только один продол­жал еще бороться с грехом пополам с дремотою. Адвокат, заметив эффект своей речи, внезапно остановился. “Что же вы замолчали?” — спросил его единственный бодрствующий член суда. “Боюсь разбудить ваших товарищей”, — отвечал ему шепотом адвокат.

«III*

“Вот видишь, как нехорошо пьянствовать, — убеждали одного усердного поклонника Бахуса. • Вот ты теперь нали­зался, идешь и спотыкаешься на каждом шагу”. — “Вздор вы говорите, — отвечал пьяница. — Я вовсе не в том провинился, что выпил. Это ничего. А вот, что выпивши не следует хо — ди+ь, потому что спотыкаешься, это действительно так”.

В присутствии одного человека, который занимал день­ги направо и налево, была однажды произнесена обычная фраза из области житейской премудрости. “Кто платит свои долги, тот обогащается”. — “Эх, — воскликнул господин, обре­мененный долгами, — не верьте вы этому; эту поговорку вы­думали кредиторы”.

У одного господина скончалась супруга. Он пошел в бюро похоронных процессий и стал заказывать там погре­бальную церемонию. Договорившись обо всем, он спросил, сколько это будет стоить. “Три тысячи”, — отвечали ему. “Три тысячи! — воскликнул он, совершенно ошеломленный цифрой.

— Помилуйте, ведь этак вы заставите меня пожалеть о том, что она умерла!”

Всевозможные цветы человеческого остроумия

Какая-то молодая франтиха сильно ушиблась и, пока­зывая врачу ушибленное место, находившееся в совершенно невидимой области тела, обычно скрываемой под одеждой, с большой тревогой спрашивала у врача: “Скажите, доктор, ведь это не видно будет?”. — “Сударыня, — отвечал удивлен­ный доктор, • это вполне от вас зависит”.

Когда лет тридцать-сорок тому назад повсюду свиреп­ствовала мода на шиньоны, в одном маленьком приморском городке Франции, кудс съезжалось летом много купающих­ся, местное начальство поставило на улицах подробное на­ставление к спасению утопающих, в котором было, между прочим сказано: “Утопающего следует схватить за волосы, если это мужчина. Если же тонет женщина, то ее следует схва­тить за одежду, потому что, если схватить за волосы, то они, наверное, останутся в руках у спасающего, так как он риску-

Ет схватить за шиньон, а не за собственные волосы утопаю« щей”.

Лет пятьдесят тому назад сильно распространилась мода при лечении некоторых болезней заменять ртуть золотом. По этому поводу один французский врач говорил, что при всех прочих равных условиях золото оказывает, несомненно, го­раздо лучший эффект, когда его прописывает не врач паци­енту, а, наоборот, пациент врачу.

Какой-то человек недалекого ума, жестоко страдавший зубами, пришел к дантисту. Тот осмотрел его зубы и решил, что надо два из них удалить. На вопрос, сколько это будет стоить, дантист отвечал, что за извлечение одного зуба он. берет 10 франков, а за последующие, второй, третий и т. д. — по пяти франков. “Так вы вырвите мне сегодня только вто­рой зуб, — порешил пациент. — А потом я приду в другой раз, тогда вы мне вырвите первый”.

Т*

Среди суровой зимы кого-то хоронили. Один прохожий на улице, видя похороны, нарочно отвернулся, делая вид, что он не замечает процессии. Другой прохожий остановив его, указал на похороны и напомнил, что надо снять шапку. “Бла­годарю покорно, — отвечал первый. — И сам-то покойник, был» может, угодил в гроб, тоже из желания соблюсти вежливость перед кем-нибудь на улице вот в такую же погоду, как сего­дня ”.

Одна замужняя греховодница однажды сделала интерес­ное признание своей приятельнице. “У меня, • говорила она, — за всю мою брачную жизнь было двое любовников. Первый из них^ыл так обольстителен, что заставлял меня забыть свои обязанности, второй же, наоборот, был так отвратителен, что побудил меня вспомнить об этих обязанностях”.

В одном провинциальном суде слушалось какое-то дело, возникшее на почве супружеской неурядицы. Адвокат жены.

Распинаясь за свою доверительницу и в этих видах щедро ока­тывая грязью ее мужа, между прочим^ сказал: “Я боюсь на­скучить господам судьям перечислением адресов всех тех со­мнительной нравственности дам, которых посещал муж моей клиентки”. — “Позвольте! — перебил его председатель. — На­против, потрудитесь сообщить суду все эти сведения, потому что они могут быть для нас существенно полезны”.

В одном клубе какой-то барон до такой степени изму­чил слушателей рассказами о собственных личных приклю­чениях, рассказами тягучими, утомительными и скучными, что один из слушателей не вытерпел и сделал ему замечание. “Позвольте, — спокойно возразил скучный рассказчик, — если я перестану рассказывать вам свои приключения, тогда вы начнете рассказывать мне свои приключения, а такая перспек­тива мне вовсе не улыбается”.

Летом, в страшную жару, какой-то очень простоватый человек, усердно отирая вспотевший лоб, стонал и жаловал­ся: “Чистая смерть! Я весь точно в огне, голова горит, лоб горит!”. — “То-то я слышу — паленым пахнет”, — заметил собе­седник.

Т*

Солдат просился в отпуск на неделю. Начальство спро­сило его о причине такого продолжительного отпуска, и сол­дат ответил, что он получил известие о смерти своего отца. “Хорошо, можешь отправляться. Но, смотри у меня, чтобы другой раз с тобой этого не случалось”.

Некто превозносил необычайный ум своего пса-водо — лаза и в доказательство смышлености животного рассказы­вал: “В прошлом году я с покойницей-женой провел лето на берегу моря. Конечно, и водолаз был с нами. Супругу мою вы ведь помните, пренеприятная была женщина покойница. Ну, да не о ней речь. Вот однажды прогуливались мы по бе­регу моря, жена оступилась и упала в воду. И что же вы ду­маете? Вы полагаете, конечно, что мой водолаз, как все соба­ки его породы, сейчас же бросился в воду и вытащил утоп­ленницу? Ничуть не бывало. Он посмотрел сначала на жену, т. е. на то место, куда она упала, потом посмотрел на меня, потом отошел к сторонке и преспокойно улегся. Какоеумнае и сообразительное животное!"

Двое знакомых шли по улице и беседовали между со­бой. Один из них был завзятый курильщик, не выпускавший трубки изо рта, другой же вовсе не курил. Курильщик гово­рил: “Хорошая вещь этот табачок. Скверно только одно, что он стоит денег и что чем больше куришь, тем накладнее для кармана”. — “Это ты верно говоришь, — отвечал некурящий. — В самом деле, подумай-ка, если бы ты не курил и все деньги, которые тратишь на табак, откладывал и копил, так ведь у тебя давно был бы свой дом, а может быть, и целое имение”.

— “Так, так, — отвечал. курильщик. — Ну-ка, ты, некурящий, мно­го ли ты отложил? Где твой дом, где имение?”

Одна нянька обращалась чрезвычайно скверно с ребен­ком. Но каждый раз, когда она угощала его колотушкой, он всеми силами сдерживался, чтобы не расплакаться. “Ведь тебе больно”, — говорил ему какой-то жалостливый человек. “Ко? нечно, больно, — отвечал ребенок. — Но кабы нянька это зна­ла, так она бы меня била еще сильнее”.

В дамской компании подняли на зубок какую-то общую знакомую и судачили о ней. “Знаю я ее! — сказала одна из со­беседниц. — У нее целая дюжина любовников”. -"Экий у вас злой язык, — заметила ей другая. — Вечно вы преувеличиваете ровно вдвое”.

•ШИ*

Некий злополучный муж, внезапно узнав об измене своей жены, как громом пораженный, повалился на кресло, с кри­ком, что он этого не переживет, что он умрет. “Ну, полно, полно, • утешал его приятель. — Мало ли есть мужей, которых жены обманывают. Ведь не умирают же все они. Даже случа­ется наоборот — этим живут”.

Двое детей, мальчик и девочка, повздорили между со­бою, и мальчуган принялся изо всех сил колотить девчурку. “Молодец! — заметил кто-то из свидетелей этой сцены. — По­дает надежды. Вырастет большой, хороший будет муж”.

Во время первого свидания с любовником молодая дама с жаром распространялась о добродетелях своего мужа и о том, как она нехорошо поступает, обманывая такого прекрас­нейшего человека.

— Опять вы о своем муже! — с нетерпением перебил ее ка­валер.

— Да, легко вам говорить, а поставьте-ка себя на его ме­сто!

— Да я только этого и добиваюсь, — отвечал кавалер.

Муж умирал. Имея кое-какие причины сомневаться в верности своей супруги, он, чувствуя приближение смерти, говорил ей: “Ты видишь, я умираю. Признайся же мне теперь, перед смертью, откровенно, ведь ты мне изменяла?” Супруга на. некоторое время призадумалась и, наконец, в нерешитель­ности проговорила: “Да… Хорошо, как умрешь, а если нет?”

. — НИ*

Зять должен был сопровождать свою тещу в поездке с дачи в город. Жена, зная легкий нрав своего супруга, прово­жая его, говорила ему: “Ты, пожалуйста, дорогой не очень развлекайся”. — “Развлекаться! — проворчал муж с досадой. — Велико развлечение ехать с хешей!”

Т*

Один господин каждый день на одном и том же месте, в один и тот же час встречал одну и ту же нищенку, которая каждый раз просила у него милостыню, неизменно прибав­ляя при том, что она сегодня ничего не ела. Господин обра­тил внимание на это ее вечное заявление о том, что сегодня не ела, и однажды спросил ее: “Милая моя, ты каждый день го­воришь, что ничего не ела. Выходит, что ты никогда ничего не ешь. Я удивляюсь, как ты после этого остаешься жива?”.

“О, мой добрый барин, — отвечала нищая, — я в самом деле ничего не ем до встречи с вами, а ем уж после, по вечерам”.

Молодая вдова скоро после смерти мужа сильно Заку­тила. Одна добрая знакомая дружески выговаривала ей: “Раз­ве можно так вести себя! Ну, завела бы одного любовника, это еще куда ни шло. Но целый десяток!”. — “Что делать, — оправдывалась вдова, — я должна исполнить последнюю волю покойного мужа: он на одре смертном заклинал меня нико­гда никому не принадлежать, и я обещала ему это”.

Некая особа, носившая имя Магдалины, вела сначала весьма рассеянную жизнь, но потом покаялась, остепенилась, вышла замуж. Но с тех пор доброе расположение покинуло ее навсегда:. Она была вечно скучна, грустна, имела вид суще­ства, ничего не ждущего от жизни. Один остряк говорил про нее: “Вот Магдалина, которая, судя по всему, горько раскаи­вается в том, что раскаялась”.

У одного богатого человека была дочь, до такой степе­ни некрасивая, что надо было сосредоточить в себе вс& оте­ческую нежность к собственному детйщу, чтобы любить ее. Но отец, как и подобало, очень ее любил, и, желая ее при­строить замуж, порешил выдать ее не иначе, как за слепого; Женихи, без сомнения, нашлись бы и зрячие, потому что не­веста была страшно богата, но любящий отец хотел избавить свою дочку от того неизбежного отвращения, которое литал бы к ней всякий зрячий муж. И вот через несколько времени после свадьбы в ту местность, где жили молодые, заявился какой-то знаменитый окулист, который, по слухам, совершал, настоящие чудеса, делал зрячими слепорожденных. Многие начали тогда советовать богачу-тестю, чтобы он обратился к этому целителю и поручил ему своего слепого зятя, авось он его вылечит. “Никогда я этого ие сделаю, — отвечал тесть.

— С какой стати? Доктор вернет зрение зятю, а зять вернет мне дочку. Нет, пусть лучше все останется так, как есть”.

Один в высшей степени пустой и тщеславный франт явился к знакомой даме и просил руки ее дочери. В самой своей речи он уже давал понять, что нисколько не сомневается в успехе своего ходатайства; закончил же эту речь слешами: “Су­дарыня, я лыцу себя надеждой, что предложение такого чело­века, как я, будет вами принято благосклонно”. — “Да, мило­стивый государь, — отвечала дама, — вы действительно льсти­те себе”.

Один мудрец говаривал (приписывается знаменитому Бэкону), что для женитьбы найдутся достаточные резоны во всяком возрасте жизни: для молодого человека женщина яв­ляется любовницей; для человека в зрелом возрасте — другом; для человека престарелого — кормилицей. Другой же мудрец держался совсем иного взгляда. Как только сын его подрос, он сейчас же начал деятельно хлопотать о том, чтобы его же­нить. Друзья указывали ему на молодость и незрелость юно­ши, советовали обождать, дать малому время придти в ра­зум. “Ну, нет, — отвечал им отец. — Дожидаться, пока он при­дет в разум, так это надо все дело бросить. Придет в разум, с какой же стати он женится!”

Один господин привык каждый вечер ходить в гости к какой-то даме и соблюдал эту привычку лет двадцать под­ряд. После того он овдовел, и все его знакомые, зная его при­вязанность к этой даме, которую он постоянно посещал, со­ветовали ему на ней жениться. “Нет, • отвечал он. — Это дело не подходящее. В мои годы трудно отстать от укоренивших­ся привычек. Я двадцать лет подряд хожу к ней и просижи­ваю у ней вечера. Коли я на ней женюсь, куда же мне ходить, где проводить вечера?” .

Некий поэт в одно и то же время писал поэму и вел про­цесс о наследстве. Дело было сложное и запутанное, а между тем от благополучного решения зависела вся дальнейшая участь этого писателя; поэтому он, разумеется, не столько был занят своей поэмой, сколько своим процессом. Знакомые час­то упрекали его в этом, говоря ему, что он, поэт, должен был бы всего больше заботиться о своей славе, о том; чтобы обес­смертить свое имя в потомстве. “Все это прекрасно, — отвечал он, • но прежде чем думать о бессмертии, надо подумать о жизни и о том, как ее обеспечить”.

«•»>

Преступник, осужденный на риселицу, говорил; “У*вы, мне приходится погибать за проступок, который я совершил совершенно против собственной воли”. • “Ничего, — отвечали ему. — Тебя и повесят тоже против твоей воли”.

-ИФ* .

Один из знатных сановников по неосторожности попал в очень глубокую яму, наполненную грязью. На ого крики о помощи прибежал солдат. Он тотчас узнал сановника и чрез­вычайно близко принял к сердцу его несчастье. Он начал ме­таться во все стороны, отыскивая что-нибудь — лестницу, ве­ревку, чтобы попавший в яму мог быть оттуда извлечен. По­сле долгих поисков ему удалось только добыть какую-то гряз — нук/веревку. Подбежав с ней к яме, он почтительно доложил сановнику: “Ваше превосходительство, вот я нашел веревку, да только извините, она грязная, вы изволите запачкать об нее ручки”.

Некто спрашивал у сапожника: “Скажи, пожалуйста, на вашей улице много живет мошенников, не считая тебя?” Са­пожник обиделся и начал ругаться. “Ну, хорошо, хорошо, ус­покойся, — урезонивал его другой. — Коли ты не хочешь, что­бы тебя исключали из счета, то я тебя спрошу иначе: “Сколь­ко на вашей улице мошенников, считая вместе с тобой?”

.

Двое гостей, сидевших на противоположных концах сто­ла, повздорили между собой, и дело у них дошло до самой яростной брани. Один из них кричал другому: “Если бы я мог достать до вашей физиономии, то будьте спокойны, засветил бы вам добрую пощечину. Можете считать, что вы ее полу­чили”. — “А если б я был подле вас, — отвечал ему другой, — то давно бы уже проткнул вас насквозь шпагой. Поэтому може­те считать себя мертвым”.

‘ «•»>

Некто страдал жесточайшей подагрой. Один из его зна­комых послал к нему своего слугу узнать о здоровье. Когда слуга вернулся, то на вопрос своего баринаотвечал: “Лежит — с, совсем больны, не могут встать. Ругаются самыми сквер­ными словами на чем свет стоит”. — “Что же делать, — фило­софски рассудил барин, — ведь ему только одно это утешение осталось”.

*<§>*

Очень бедный деревенский патер служил в приходе, рас­положенном в прелестной местности, отличавшейся своим благорастворенным воздухом. Однажды его посетил местный епископ и, между прочим, обратил внимание на чрезвычай­ную чистоту и мягкость воздуха. “Воздух прекрасный, вла­дыко, — отвечал бедный патер. — Если бы этим воздухом мож­но было питаться, то мне тут было бы не житье, а рай”.

-и#*»*

Какой-то человек в сопровождении своей собаки явил­ся в рыбную лавку и осуществил весьма остроумный способ дарового приобретения товара. У купца в лавке были, между прочим, живые очень крупные морские раки (омары). Посе­титель, войдя в лавку, протянул трость и забавлялся тем, что омары хватались за нее, оставляя на ней рубцы от нажима своих крепких клешней. Он удивился этой чрезвычайной силе и, между прочим, заметил, делая искусственно наивный вид, что, вероятно, раки так хватаются только за твердые предме­ты, а что если подставить что-нибудь мягкое, то рак не тро­нет.

— Ну вот еще! — воскликнул купец. — Не все ли равно ему, что хватать, мягкое или твердое. Вот, попробуйте-ка, под­ставьте ему хвост своей собаки. Увидите, что будет!

Посетитель тотчас кликнул своего пса, поставил его око­ло посудины с омарами, схватил хвост собаки и протянул его к омару. Тот, разумеется, сейчас же стиснул хвост своей клеш­ней.

— Ага, вот видите, я вам говорил, — торжествовал купец.

Между тем пес жестоко взвыл и заметался» стараясь вы­рваться из адских клещей. Но омар держал крепко свою до­бычу. Тогда хозяин собаки выпустил ее из рук, и бедное жи­вотное, разумеется, помчалось со всех ног из лавки, увлекая за собою омара.

— Кликните же вашу собаку, — бесновался купец. — Она разобьет моего омара. Позовите ее!

— Позовите вы вашего омара! — отвечал покупатель. — Неужели вы думаете, что собака послушается меня,, когда омар вцепился ей в хвост! Да вы не беспокойтесь, я сейчас ее догоню!..

И сам покупатель, в свою очередь, пустился бежать вдо­гонку за своей собакой, и, разумеется, был таков.

. За границей во многих местах в прежнее время сущест­вовали академии и разные другие ученые учреждения, отли­чавшиеся большой неразборчивостью при выборе своих чле­нов, в число которых, разумеется, за деньги, попадали люди, которым просто из тщеславия было желательно облечь себя академическим титулом. Про такие академии рассказывали много забавных случаев. Так, сохранилось предание, об од­ной из этих академий, находившейся во Франции и прини­мавшей за 50 франков кого угодно в число своих членов. В эту академию изъявил желание поступить какой-то извозчик.. Он внес свои 50 франков и был принят. По наивности ли или желая досмеяться над ученым учреждением, он просил заод­но зачислить в академию и свою лошадь«предлагая внести за нее ту же сумму. “Лошадей мы не принимаем, — серьезно отве­чал ему председатель академии, — мы принимаем только Сус­лов”.

Какой-то господин брился в парикмахерской. Когда бра­добрей приступил к делу, приготовлял мыло, правил бритву и т. д., посетитель заметил, что неподалеку от его стула усе­лась собака, уставилась на него, видимо насторожившись, не спускала с него глаз и при том поминутно облизывалась. По­сетитель был заинтересован этим пЬом и спросил хозяина:

— Что это за собака и почему она так на меня устави?

Лась?

— А, она уже тут, — улыбаясь, отвечал парикмахер. — При* выкла, ждет своей добычи.

— Какой добычи?..

— А, знаете, иной раз по неосторожности случается от­хватишь бритвой или ножницами что-нибудь — ну, например, хоть кончик уха — разумеется, бросишь на пол. Она и подхва­тывает.

На суде разбиралось какое-то весьма щекотливое дело, возникшее на почве попранной седьмой заповеди. Председа­тель обратился к потерпевшей стороне, престарелому супру­гу, с вопросом, сколько ему лет. Тот ответил, что пятьдесят. “Пятьдесят семь, — с живостью поправила супруга. — Прошу вас, г-н председатель, обратить внимание на это показание; моего обвинителя”.

41#»- ‘

Врач одного из парижских госпиталей прибегнул к весь­ма остроумному приему для излечения мнимого больного. Этот несчастный человек внушил себе убеждение, что у него во чреве поселился и живет уж. Врач, когда больной явился в госпиталь, с первых же расспросов убедился в том, что имеет перед собой человека, который от природы не отличался бой­ким разумом, а теперь, под влиянием своей навязчивой мыс­ли насчет ужа, почти окончательно помешался. Спорить с ним, противоречить ему, убеждать его в том, что внутри его нет никакого ужа, было совершенно бесполезно. Опытный и умный врач принял совсем другую систему. Он внимательно выслушал больного, тщательно осмотрел его, ощупал и с важ­ным видом объявил ему, что у него внутри действительно си­дит змея, что ее очень легко можно прощупать. Больной был в восторге.

— Я так и знал, я был в этом уверен! — восклицал он. • Несколько времени тому назад мне случилось летом в жару напиться воды из болотца. Вот тут я его и проглотил. Только в то время он был еще совсем маленький; я и не почувствовал его, когда проглатывал; а вот теперь он внутри меня вырос. И я не знаю, что мне делать. Если его там оставить, он меня

Всего пожрет.

— О, разумеется, — подтвердил доктор. * Оставлять его там невозможно. Надо его немедленно вырезать.

И вот больного уложили на операционный стол, завя­зали ему глаза, и доктор для видимости сделал ему на животе неглубокий надрез. Вытекшей кровью нарочно запачкал кучу разного тряпья, чтобы убедить больного, что ему сделали серьезную операцию. Само собою разумеется, что достали и живого ужа. Доктор схватил змею за голову и с. торжеством воскликнул:

— Вот он попался!

Услышав это восклицание, больной сорвал с глаз по­вязку и жадными глазами уставился на паразита, пожирав­шего его внутренности. Он был безмерно счастлив. Но это блаженное настроение продолжалось недолго. Доктору до­ложили, что больной снова впадает в прежнее заблуждение. Он поспешил к своему интересному больному и спросил его, что с ним, отчего он опять загрустил?

— Видите ли, доктор, мне вдруг пришло в голову, а что, если змея, пока она во мне сидела, народила маленьких и они там остались?..

Сообразительный доктор мгновенно оценил Положение и, нимало не медля, самым спокойным и уверенным тоном — сказал больному:

— Успокойтесь. Мы осмотрели змею, которая в вас сиде­ла: это был самец.

*<*>*

Молодой человек приехал из глухой провинции в сто­лицу, поступил в какое-то учебное заведение и принялся ку­тить. Посему через каждые две недели аккуратно родитель получал от него пространные послания, неизменно заключав­шие в себе просьбы о высылке денег. Само собою разумеется, что просьбы эти мотивировались текущими потребностями образования; деньги были нужны на книги, учебные пособия, бумагу, перья и т. д. Однако, родитель очень скоро догадал­ся, а затем и фактически осведомился о том, что сынок тра­тит отчие деньги вовсе не на карандаши и перья, и потому дальнейшие субсидии на образование резко оборвал. Тогда

От сына было получено отчаянное письмо: “Сижу Литодный, с квартиры гонят, удавлюсь, утоплюсь”, и т. д. Отец, однако, остался непреклонным. Но материнское сердце не устояло перед рыданиями детища. Мать решила от себя послать сыну небольшую сумму денег. Отец написал ему суровое письмо, в котором с своей стороны упорно и наотрез отказывался тра­тить деньги на блудное детище. В конце же письма поместил наивную приписку: “При сем прилагаются двадцать франков, которые твоя мать посылает тебе без моего ведома”.

Некто, желая сказать любезность известному писателю, засвидетельствовать ему, что ценит его произведения и по­стоянно их читает, говорил ему: “Не далее как вчера я так и заснул, держа в руках ваш последний роман”.

Один богатый человек оставил завещание, в котором, между прочим, было выражено желание, чтобы его труп по­сле смерти был вскрыт. “Ибо, — говорилось в завещании, — я непременно желаю знать причину моей смерти”.

Какая-то девица написала одному из своих покровите­лей письмо с просьбою о деньгах. Но ей во что бы то ни стало желательно было выразить, что она чувствует необычайные, угрызения совести, что обращение с просьбою стоило ей не­имоверной внутренней борьбы. Обуреваемая этими прекрас­ными чувствами, она в конце письма поместила такую при­писку: “Мне было до такой степени совестно просить у вас денег, что когда я уже отправила это письмо с посыльным, я бросилась за ним вдогонку, чтобы отнять у него письмо и уничтожить его. Но, к сожалению« он уже ушел, и я не могла его воротить”.

"Откуда приходят к нам трюфели?” — любопытствовал некто. Ему отвечали, что трюфели получаются из колониаль­ных стран, и что, в сущности, трюфель не что иное, как кар­тошка, только выросшая под тропиками, в жарком климате. “Да, но почему же они Черные?” — допытывался любопытст-

Вующий, — человек, на простодушие которого смело можно было положиться. “Очень просто, • отвечали ему. — Они чер­ны потому, что их возделывают негры”.

Однажды судили какого-то человека за двоеженство. На суде председатель задал ему вопрос, что побудило его к это­му преступлению? “Извините, г-н председатель. — отвечал он,

— я считаю, что никакого преступления не совершил, и что у меня вовсе было не две жены, а одна. Ибо, что такое жена? Половина. Так ее все и называют. Говорят: моя дражайшая половина. А мне нужно было не Половину, а целую жену. Ну вот, я и составил ее из двух половинок”.

Горький пьяница, крепко загулявший, в одну прекрас­ную ночь явился в парижский морг (так называется в Париже учреждение, где выставляются трупы убитых, утопленников, вообще всех тех, кого правосудию желательно выставить на осмотр публики, чтобы их опознали), и начал изо всех сил стучаться. Сторожа морга окликнули его: кто там и что надо? “Это я, — отвечал пьяница. — Я пришел посмотреть, нет ли меня в морге. Я уж восьмой день не являюсь домой и начинаю бес­покоиться, куда я девался”.

Т* ‘ .

Какой-то человек из простонародья захворал. Врач про­писал ему лекарствов порошке, который он должен был при­нимать через два часа по кофейной ложке. Но врач был чело­век. очень осторожный и потому распорядился, чтобы жена больного показала ему, какие у ней есть ложки. Осмотрев эти ложки, врач увидал, что они не годятся: одна мала, другая велика, а лекарство надо было принимать в определенной дозе, потому что оно принадлежало к числу сильнодействую­щих. Поэтому врач распорядился, чтобы больной принимал количество порошка, равное по весу одному дукату — ни боль­ше, ни меньше. Посетив на другой день больного, врач с удив­лением и беспокойством заметил, что ему стало гораздо хуже. Он, конечно, тотчас же накинулся на жену и спросил ее, как она больному давала лекарство. “Давала, как вы приказали, — отвечала женщина. — Отвешивала порошка на дукат”. Врач заглянул в коробку, где был порошок. Она была пуста. Меж­ду тем, порошка должно было хватить на несколько Дней. На вопрос, как она отвешивала порошок, жена показала докто­ру целую кучу серебряных монет со словами: “Вот, извольте посмотреть сами. Пересчитайте, тут ровно на один дукат се­ребра. Л золотого дуката у нас не было в доме”.

. — ‘

Однажды в гостинице встретились англичанин и немец. Оба были страшно голодны, а в гостинице для них нашлась только ножка индюка. Приходилось им эту ножку поделить между собой. Но порция была до такой степени ничтожна, что они решили овладеть ею по жребию. И придумали они такой способ состязания. Каждый из них должен был ухва­титься зубами за конец ножки, и кто ее вырвет у другого, тому она и достанется. Когда кость была поставлена в надлежа­щую позицию, англичанин, по обычаю своей нации, крепко сжав зубы, проговорил: “ Are you ready?” (готовы ли вы?). — “Ja! (да!)”, — отвечал немец, разевая рот, причем, разумеется, как ворона в басне, выпустил из зубов свою добычу, которая и досталась англичанину.

— Здорово приятель! — с радостью вскричал какой-то гос­подин, встретив на улице своего знакомого. — А я как раз шел к тебе.

— Зачем?

— Мне, брат, до зарезу надо двадцать рублей. Одолжи, сделай милость.

— С удовольствием бы дал, да у меня у самого всего пят­надцать…

— Ничего, давай пятнадцать пока; пять рублей будешь должен.

Одна барыня устроила у себя музыкальный вечер, на который пригласила очень известную певицу. Но у этой осо­бы, наряду с ее превосходным голосом, был большой изъян в физиономии; она обладала уморительным, совсем крошечным носом. У хозяйки же дома был маленький сын, мальчик ша-

Ловливый, очень неосторожный и бесцеремонный. ХозЯЙка опасалась, что мальчуган непременно заметит этот комиче­ский нос и скажет о нем какую-нибудь глупость. Поэтому она заранее сделала ему строжайшее внушение, чтобы он не смея ни под каким видом ничего говорить об этом носе. Ее пред­видение вполне оправдалось. Мальчуган на самом деле не сво­дил глаз с лица певицы, и видно было, что у него, страшно чесался язык. Но он преодолел себя. В конце вечера он улу­чил минутку и потихоньку сказал матери: “Мама, я понять не могу, отчего ты мне не велела ничего говорить о носе этой барыни. Ведь у ней совсем нет носа, так о чем же я буду’гово­рить?"

Старый друг дома спрашивал у шестилетней девчурки, ; кого она больше любит, кошку или куклу. Девочка сказала ему шепотом на ушко: “Я больше люблю кошку ^только ты’ пожалуйста, не говори этого моей кукле”.

Умирающий старик уговаривал свою молодую жену, чтобы она после его смерти выходила замуж за кого ей угод­но, только не выходила бы за такого-то, потому, что тот че­ловек причинил ему при жизни много огорчений. “О, будь спокоен, мой друг, — сказала жена, — за него я не пойду, пото­му что я уже дала слово другому”.

4$*

У одного глуповатого господина был сын, получивший от родителя весьма поверхностное воспитание и потому сфор­мировавшийся в великого оболтуса и грубияна. Однажды в крутом разговоре с родителем этот сынок позволил себе на­звать его дураком. “Знаешь ли что? — сказал ему огорченный отец. — Если бы я осмелился сказать моим родителям только половину того, что ты говоришь мне, так они задали бы мне звону!” — “Хороши были ваши родители, нечего сказать”, — проворчал сын. “Получше твоих, бездельник!” — закричал на него отец.

Купец продавал свое торговое заведение. По объявЛег нию к нему явился покупатель, осмотрел лавочку и остался совершенно доволен. “Мне ваш магазинчик нравится. Он та­кой маленький, уютный, скромный на вид. Я человек уже по­жилой, мне не по возрасту возиться с большим предприятие ем Мне надо занятие тихое, спокойное”. — “О, милостивый государь, — утешил его продавец, • ручаюсь вам, что не найде­те лавочки спокойнее нашей: к нам иной раз целыми днями никто и Не заглянет”.

Какая-то госпожа, в музыке не очень сведущая, пригла­сила к себе на вечер знаменитого пианиста и созвала гостей, чтобы послушать ого игру. Музыкант уселся за рояль и на­чал играть свое последнее произведение, сплошь состоявшее из хроматических гамм, головокружительных arpeggio, ка — денц и т. д. Публика слушала его с примерным терпением, но в простоте души полагала, что человек не играет, а только так пробует инструмент, чтобы размять пальцы. Поэтому, когда он кончил, хозяйка с любезною улыбкой попросила его: “Ну, а теперь сыграйте же нам что-нибудь”.

Двое вралей заспорили о своих землях и об изобилии в них плодов земных. Один говорил, что у них в реке такая про­пасть рыбы, что в полчаса можно надовитыее удочкою це­лый пуд. “Эка невидаль! — расхохотался другой. — Вот у нас в реке так там и воды-то совсем не видать — сплошь одна рыба”.

4$*

У французов есть особый тип, носящий имя Голяр • не­что вроде нашего Иванушки-дурачка. Насчет этого Голяра охотно относят всевозможные подвиги глупости, тупоумия и несообразительности. Так, Голяр-хозя. ин в один прекрасный день задумывает вычистить свой двор, на котором накопи­лась бездна всякого мусора. Ему говорят, что такую кучу не свезти со двора своими средствами. Голяр отвечает, что нет надобности никуда вывозить мусор, а надобно вырыть яму во дворе и* туда его свалить. Его спрашивают куда же деть землю, вырытую из ямы? Он отвечает: “Экие вы дураки, ни­чего сообразить не можете! Ну, выройте яму побольше, в нее

Все войдет: и мусор, и земля”.

Тот же Голяр в компании с каким-то приятелем заду­мывает ехать на дачу. Времени остается немного, и приятель ему говорит: “Надо спешить: поезд идет е семь, часов, а те­перь шесть три четверти”, г “Передвиньте стрелку на часах, — говорит Голяр, — вот у нас и будет времени сколько угодно”.

Оставить комментарий