Сайт афоризмов, крылатых фраз, выражений, анекдотов







28 Июн 13 Истории великих писателей

Не понимает человек шутки — пиши пропало!

А. Чехов

Когда Г. Р. Державин поступил в рядовые Преображенского полка, его непосредственным начальником оказался офицер Козловский, большой любитель поэзии и сочинитель. Однажды Козловский собрался читать знакомым какое-то свое новое произведение, а в это время к нему пришел по службе Державин. Сделав свое дело, Державин остановился за дверью послушать, что такое читают. Козловский, заметив его, крикнул:

— Ты что стал! Ступай вон, ведь все равно в стихах ничего не смыслишь, что тебе слушать!

* * *

Н. В. Гоголь бывал на вечерах у Н. М. Языкова, где всегда царили страшная вялость и скука. Гости безмолвно сидели, курили, лишь изредка перекидываясь короткими фразами. Просиживали так целый вечер и скучные расходились по домам. Однажды Гоголь, уставший молча сидеть и сражаться с зевотой, в конце вечера встал и возгласил:

— Ну, господа, пора нам и кончать нашу шумную беседу!

* * *

Граф Хвостов был одержим неутолимым зудом стихотворчества, но его произведения, тяжелые, безобразные и нелепые по внешней форме, часто почти бессмысленные, возбуждали общий хохот. Известный баснописец А. Е. Измайлов превосходно характеризовал его тяжеловесную музу в двух своих эпиграммах. Одна из них гласит:

В Крылова притчах мы читаем, что петух, В навозе рояся, нашел большой жемчуг. Но клада не найдешь такого, Хоть трижды перерыв Хвостова.Когда Хвостов написал свою безобразную оду на большое петербургское наводнение 1824 года, Измайлов сочинил на нее эпиграмму:

Господь послал на Патер воду, Хвостов сейчас скропал и оду. Пословица недаром говорит: Беда — беду родит.

* * *

После назначения Н. М. Карамзина на должность историографа он делал визиты. В одном доме, не застав хозяина, он приказал лакею записать свое звание и имя: «историограф Карамзин».

— Покажи-ка, как ты записал? — полюбопытствовал он, продиктовав лакею эти слова, и прочитал запись, сделанную лакеем: «Карамзин, граф истории».

* * *

Когда М. Н. Загоскин читал первые отрывки из «Юрия Милославского» своим знакомым, все оставались поражены яркой талантливостью этого произведения. Загоскина знали и раньше, знали, что он обладает талантом, но не думали, что его талант так значителен. Кто-то из знакомых простодушно выразил это общее изумление словами:

— Мы от вас, признаться, даже и не ожидали такого великолепия.

— Я и сам не ожидал, — с таким же простодушием отвечал Загоскин.

* * *

Расскажем злую шутку А. С. Пушкина с лицейским гувернером Трико. Этот Трико, гувернер Царскосельского лицея, где воспитывался Пушкин, не пользовался любовью лицеистов. Случилось, что Пушкин с товарищами вздумал погулять в Петербурге; попросились у Трико, а тот не отпускал. Решили этим запрещением пренебречь, но так как опасались, что Трико непременно пустится в погоню, то и обезопасили себя на всякий случай такого рода штукой.

В те времена на шоссе под Петербургом были устроены заставы, около которых проезжающих останавливали, спрашивали имена и записывали их и только после записи пропускали дальше. Озорные лицеисты устроились так, что впереди ехал один из них, потом позади, на некотором расстоянии, другой, а за ним, опять-таки на известной дистанции, Трико, гнавшийся за ними по пятам, чтобы их настичь, вернуть и засадить в лицейскую кутузку.

Итак, подъезжает к заставе первый лицеист, скажем, Пушкин. Заставный чин его останавливает, спрашивает имя.

— Александр Однако. — объявляет Пушкин.

Странное имя, конечно, производит на стража некоторое впечатление, но… мало ли какие бывают имена, особенно в Питере, где такая пропасть иностранцев. «Однаку» записывают и пропускают, не говоря ни слова.

Подъезжает вслед за ним товарищ (кажется, Кюхельбекер). Останавливают.

— Как фамилия?

— Василий Двако!

Впечатление от странности людских имен усиливается. В уме стража заставы, несомненно, совершается сопоставление двух имен: Однако, Двако!.. Но мнительность еще не назрела до степени активного сомнения; Кюхельбекер пропускается. Подъезжает злополучный гувернер.

— Как фамилия?

— Трико.

Теперь уже сомнений никаких! Ясное дело, что это все одна шайка шутников, шалопаев, а может быть, и мошенников. Заставные чины, конечно, горько пожалели, что упустили первых двух: их и след простыл; но зато третий-то уж не уйдет. И несчастный Трико целые сутки просидел на заставе под арестом, пока выяснилось дело.

Плотно покушав и выпив много шампанского на одном обеде, А. С. Пушкин беседовал с какой-то дамой, лицо которой носило чрезвычайно обильные следы оспы. У поэта вырвалось какое-то неловкое словечко, не понравившееся даме, и она осадила его:

— Александр Сергеич, у вас уже начало двоить в глазах.

— Не двоить, сударыня, а рябить!.. — поправил Пушкин.

* * *

Известный собиратель народных песен и сказаний, П. И. Якушкин, страдал одним из наших национальных пороков: пристрастием к спиртным напиткам. Однажды его пригласил на завтрак граф Строганов. Якушкин явился к нему, видимо, навеселе.

— Да вы, как кажется, уже позавтракали? — спросил граф.

— Позавтракать не позавтракал, а чуточку выпил.

— Что же теперь будем делать? — спросил граф.

— Выпьем еще чуточку! — отвечал Якушкин.

* * *

Один из придворных чинов подал императору Николаю I жалобу на офицера, который выкрал у него дочь и без разрешения родителей обвенчался с ней. Николай на жалобе написал: «Офицера разжаловать, брак аннулировать, дочь вернуть отцу, считать девицей».

* * *

Какому-то богатому саратовскому помещику захотелось непременно увидеть государя. Для этого он, недолго думая, прикатил в Петербург. Гуляя около Зимнего дворца, помещик однажды встретил статного, высокого роста мужчину в офицерской форме и плаще и, приняв его за одного из служащих при дворе, просил у него совета, как увидеть государя. Незнакомцу он подробно рассказал при этом о своем общественном, семейном и материальном положении и прочем.

— Я живу сорок лет на свете, — говорил помещик, — но еще не видал нашего батюшку-царя.

Незнакомец спросил, не имеет ли он какого-нибудь прошения к государю. Помещик обозвал его чудаком и повторил, что он приехал единственно за тем, чтобы увидеть государя и по возвращении на родину рассказать землякам о своих впечатлениях.

— А позвольте спросить, кто вы такой?

— Я — русский император, — ответил Николай Павлович, с которым действительно повстречался саратовский помещик.

— Ну, если вы русский, так я, должно быть, китайский император, — захохотав, возразил помещик. — Полно шутить!.. Скажи, брат, откровенно, по-русски, кто ты такой, и посодействуй мне.

Николай Павлович ответил помещику, что он пошутил, что он флигель-адъютант государя и обещал устроить дело. Помещик чуть не облобызал от радости мнимого адъютанта.

— Давно бы так, — сказал он, — ты меня, брат, не стесняйся, я ведь с губернатором знаком.

Государь обещал прислать своего товарища для обозрения Петербурга и окрестностей, а затем и для того, чтоб свести помещика во дворец.

Действительно, на другой день приехал к помещику флигель-адъютант государя и целую неделю показывал ему все достопримечательности столицы, а потом пригласил приехать во дворец к мнимому товарищу. Помещик благодарил, но сомневался:

— Да как же я пойду к нему, если я и фамилии его не знаю.

— Это ничего: подъезжай, брат, прямо ко дворцу и на первый вопрос, кто ты такой, отвечай, что китайский император.

Помещик хохотал и на следующий день был во дворце. Внутренний караул встретил его барабанным боем, отдал ему честь. Помещик испугался, его насилу ввели в кабинет государя, еще неодетого в то время.

— Что вы наделали? — сказал ему помещик. — За такие шутки нас с вами в Сибирь сошлют, и мне не удастся увидеть царя.

— Неужели ты думаешь, что Николай такой строгий?

Помещик стоял на своем.

— Прикажи-ка для успокоения подать водки, — сказал он.

Водку подали. Помещик приободрился, а тем временем государь облекся в полную парадную форму и повел помещика к императрице, которой представил его, сказав:

— Саша, рекомендую тебе нового китайского императора.

Помещик расшаркался, подбежал к ручке и с восхищением говорил, что отродясь не видал такого шутника, но что все-таки боится, как бы не узнал Николай Павлович. Помещик был в духе и вел самый непринужденный разговор с государем и государыней, рассказывая о соседях, о губернской знати, сплетнях, обнаружив чисто русскую душу нараспашку. Подали завтрак, который шел очень оживленно, но в конце официант на какое-то приказание государя доложил: «Исполнено, ваше императорское величество». Тогда помещик прозрел. Он упал на колени и просил у государя прощения.

— Не только не сержусь, но и очень рад. Садись, кончай завтрак, а поедешь к своим, расскажешь, что не только видел русского царя, но даже с ним и его семейством завтракал, — успокоил его государь.

Теперь язык у помещика прилип к гортани. После завтрака он откланялся и уехал к себе в гостиницу. А когда на другой день за ним послали, чтобы он явился во дворец, то его уже не оказалось. Быстро собрав свои пожитки, он укатил в Саратовскую губернию.

* * *

Николай I посетил Дворянский полк. На фланге стоял кадет на голову выше государя. Государь обратил на него внимание.

— Как твоя фамилия? — спросил он.

— Романов, ваше величество.

— Ты родственник мне? — пошутил государь.

— Точно так, ваше величество, — отвечал без запинки молодец-кадет.

— А в какой степени? — спросил Николай, пристально посматривая на кадета.

— Ваше величество — отец России, а я сын ее, — ответил находчивый кадет.

* * *

Император Николай Павлович переживал тяжелейшие в жизни дни: началась трудная для России севастопольская кампания. Первая встреча русских войск на реке Альме с неприятелем была очень неудачна: сражение проиграли, и получивший об этом донесение император был грустен.

В таком настроении ехал однажды Николай Павлович из Зимнего дворца в коляске вместе с генералом Бенкендорфом по Невскому и свернул на Большую Садовую улицу.

Едва только император проехал церковь и кордегардию, направляясь к Измайловскому полку, как из Обуховского проспекта с позвякиванием поддужного подвязного колокольца вылетела на Большую Садовую фельдъегерская тройка с фельдъегерем, на шляпе которого развевался белый султан.

— Ппа-ди! — неистово кричал ямщик на толпы сновавшего взад и вперед люда, очищая дорогу, и во весь карьер мчался навстречу императору.

— Ко мне, с вестями, — сказал Николай Павлович, обращаясь к Бенкендорфу. — Этот из Крыма, кажется? Что-то он мне везет?

— Остановить его, — приказал он, и Бенкендорф, встав в коляске во весь рост, замахал руками фельдъегерю, чтобы тот остановился.

Ямщик круто, на всем скаку, остановил тройку, посадив ее на задние ноги вровень с коляской императора. Фельдъегерь выскочил из тележки и вытянулся перед императором, приложив руку к шляпе.

— Ты откуда? — спросил император.

— Из Севастополя, от главнокомандующего, к вашему императорскому величеству! — бойко отрапортовал фельдъегерь.

— Давай сюда донесение.

Фельдъегерь расстегнул на груди сумку и подал Николаю Павловичу пакет. Государь дрожащими руками сломал печать, вынул бумагу и передал ее Бенкендорфу для прочтения.

— Победа, ваше императорское величество, — доложил Бенкендорф, пробежав донесение.

— Я сейчас же могу отслужить благодарственный молебен, — сказал император и велел кучеру повернуть к церкви Спаса. В этот момент с другой стороны Обуховского проспекта вытянулась на Садовую, пересекая ее, партия арестантов; впереди шли несколько человек в кандалах, побрякивая ими по мостовой.

Николай Павлович велел остановить партию.

— Всех прощаю! — сказал император. — Привести всех в церковь, пусть помолятся вместе со мною за славу русского оружия!..

* * *

Один помещик желал определить сына в какое-то учебное заведение, для этого ему нужно было подать прошение на высочайшее имя. Не зная, как написать прошение, и, главное, затрудняясь, как титуловать государя, простак вспомнил, что государя называли августейшим, и так как дело было в сентябре, накатал в прошении: «Сентябрейший государь».

Прочитав это прошение, Николай Павлович рассмеялся и сказал:

— Непременно принять сына и учить, чтобы он не был таким дураком, как отец его!

* * *

Осматривая однажды постройки Брест-Литовской крепости, император Николай 1, в присутствии иностранных гостей, хваливших работы, поднял кирпич и, обратясь к одному из окружающих его лиц, спросил:

— Знаете ли, из чего он сделан?

— Полагаю, из глины, ваше величество.

— Нет, из чистого золота, — отвечал государь, — по крайней мере, я столько за него заплатил.

Разумеется, строители крепости почувствовали себя крайне неловко при этих словах.

* * *

Однажды поздно вечером император Николай I вздумал объехать все караульные посты в городе, чтобы лично убедиться, насколько точно и правильно исполняется войсками устав гарнизонной службы. Везде он находил порядок примерный. Подъезжая к самой отдаленной караульне у Триумфальных ворот, государь был убежден, что здесь непременно встретит какое-нибудь упущение. Он запретил часовому звонить и тихо вошел в караульную комнату. Дежурный офицер, в полной форме, застегнутый на все пуговицы, крепко спал у стола, положив голову на руки. На столе лежало только что написанное письмо. Государь заглянул в него. Офицер писал родным о запутанности своих дел вследствие мелких долгов, сделанных для поддержания своего звания, и в конце прибавлял: «Кто заплатит за меня эти долги?» Государь вынул карандаш, подписал свое имя и ушел, запретив будить офицера. Можно представить себе изумление и радость офицера, когда, проснувшись, он узнал о неожиданном посетителе, великодушно вызвавшемся помочь ему в затруднительном положении.

* * *

В 1844 году вышла в Париже пьеса «Император Павел», которую хотели дать на сцене. Содержание этой пьесы было направлено против русского самодержавия. Узнав об этом, Николай I кратко написал королю французов, что если не конфискуют этой пьесы и не запретят ее представление на сцене, то он пришлет миллион зрителей, которые ее освищут.

Ни один театр не отважился поставить пьесу.

* * *

В сороковых годах жил в Петербурге именитый купец Василий Григорьевич Жуков, производивший обширную торговлю табаком и известный своей добротой ко всем, кто поступал к нему в услужение или на работу. Василий Григорьевич любил наших солдат и выходивших в отставку принимал к себе на фабрику, платил им хорошее жалованье, часто разговаривал с ними и награждал. Однажды великий князь Михаил Павлович, любивший в свободное от службы время побалагурить с солдатами, проехал по лагерю под Красным Селом, встретил старого солдата, подлежавшего увольнению в отставку, остановил его и разговорился с ним.

— Ну что, брат, пора нам с тобой и на шабаш! — сказал ему великий князь весьма серьезно.

— Да, ваше высочество, приходит время к отставке, — отвечал солдат.

— Куда же поедешь?

— Еще не знаю, ваше высочество.

— Ну, брат, и мне хочется на покой, а я также не знаю, где бы местечко потеплее найти. А? Как ты мне посоветуешь? — продолжал Михаил Павлович.

— Ах, ваше высочество, — отвечал солдат, не запинаясь, с желанием от души всего хорошего любимому им великому князю, — у купца Жукова жить хорошо; вот бы куда!

— Пожалуй, не примет! — засмеялся великий князь.

— Как не принять ваше-то высочество? — отвечал убежденно старый воин. — Первеющее место вам предоставит.

— Спасибо за совет, любезный товарищ, — смеялся великий князь, хлопая по плечу солдата, — придется, значит, поклониться Василию Григорьевичу… Завтра же увижу его и попрошу.

— Просите и за меня, ваше высочество, — отвечал невозмутимо старик.

— Конечно, конечно, — закончил великий князь разговор, — уж если служить, так опять вместе.

И действительно, солдат, по просьбе великого князя, был принят по выходе в отставку Жуковым и находился у него на службе до самой смерти.

* * *

Великий князь Михаил Павлович писал до такой степени дурно и неразборчиво, что иногда писем его нельзя было прочитать. А. П. Ермолов, находившийся в постоянной переписке с ним, часто говорил ему об этом. Раз они не виделись четыре месяца, и в течение этого времени Ермолов получил от великого князя несколько писем. При свидании великий князь спросил его:

— Ну что, ты разобрал мои письма?

Ермолов отвечал, что в иных местах попытка удалась, а в других нужно было совершенно отказаться от нее.

— Так принеси их, я прочту тебе, — оказал великий князь.

Ермолов принес письма; но великий князь, как ни старался, сам не мог разобрать того, что написал.

* * *

Великий князь Михаил Павлович строго взыскивал за нарушение дисциплины и не терпел малейшей небрежности в одежде солдат и офицеров.

Однажды, проезжая мимо семеновских казарм, он видит пьяненького, расстегнутого, растрепанного солдата, пробиравшегося домой.

Великий князь вспылил и что-то крикнул ему. Хотя был уже вечер, но солдат разом признал Михаила Павловича. От грозной неожиданной встречи он моментально протрезвел и, боясь ответственности, улизнул в казармы.

Крайне разгневанный трусливой выходкой солдата, великий князь выскочил из коляски и бросился за ним.

В казармах поднялась суматоха. Михаил Павлович приказал тотчас же собрать всех солдат и перекликать их по именному списку

Так как было темно, то один из солдат носил за великим князем свечку. Михаил Павлович пытливо всматривался в лица и во время переклички и после, но никак не мог узнать провинившегося.

— Признавайся, кто из вас попался мне сейчас навстречу! — сказал он, уже вполне успокоившись. — Не накажу…

— Я, ваше высочество! — признался солдат, все время носивший за ним свечку

— Ты? — удивился Михаил Павлович. — И то верно. Как же мне в голову не пришло тебя рассмотреть, когда ты откликался?

— Это так Богу было угодно, ваше высочество.

— Действительно, так Богу угодно, — повторил великий князь и уехал.

* * *

Император Николай I однажды, желая подшутить над обер-полицмейстером Бутурлиным, очень сурово встретил его при обычном утреннем докладе, наговорил ему много резких слов, упрекнул в небрежности, недосмотре и т. д.

— У тебя, — говорил он, — чуть не из-под носа украли статую Петра с Сенатской площади, а ты докладываешь, что «все обстоит благополучно»!

И он приказал ошеломленному Бутурлину отыскать вора во что бы то ни стало в одни сутки. Бутурлин тотчас помчался на площадь, увидал статую на своем месте, вернулся обратно и доложил государю, что его ввели в обман.

— Экий ты простофиля, Бутурлин! — сказал ему со смехом Николай. — Как мог ты подумать, что такую вещь, целый памятник, можно украсть? Ведь сегодня первое апреля!

Бутурлин был раздосадован, что так глупо попался, и решил отомстить. Вечером в тот же день государь был в театре. Бутурлин с подделанною тревогою на лице внезапно вошел в ложу и доложил ему, что в Зимнем дворце пожар. Государь тотчас поехал во дворец, Бутурлин за ним. Когда подъехали ко дворцу и пожара никакого не оказалось, торжествующий Бутурлин радостным голосом гаркнул:

— Сегодня первое апреля, ваше величество!

Раздраженный император сказал ему:

— Ты, Бутурлин, дурак. И не думай, что я так тебя называю ради первого апреля; я тебя и завтра назову за это дураком.

* * *

Однажды на гауптвахту посадили двух офицеров. Одного из них начальник караула, по приятельству, отпустил погулять, а другой, озлобленный этим, написал донос. Провинившихся офицеров отдали под суд. Николай I после доклада ему этого дела приказал гвардейцев перевести в армию, а доносчику выдать денежную награду, но внести в его формулярный список, за что именно им эта награда получена.

Министр внутренних дел Перовский представил к солидной награде некоего Косинского. Император Николай I при докладе об этом несколько усомнился и заколебался. Перовский же настаивал, расхваливая Косинского и называя его «настоящим бриллиантом» чиновничьего мира. Государь запомнил этот пышный эпитет. Впоследствии тот же Косинский жесточайше проворовался. И вот однажды, когда министр двора представлял императору для выбора массу бриллиантовых вещей, Николай Павлович шутя сказал ему:

— Ты их покажи лучше Перовскому — это настоящий знаток в бриллиантах.

* * *

Когда знаменитая французская актриса Рашель была в Петербурге, она потребовала, чтобы в ложу не пускали более четырех лиц. Об этом узнал император Николай Павлович и однажды, когда он удостоил актрису беседой и она выразила сожаление, что редко видит его на своих представлениях, сказал ей:

— У меня ведь очень большая семья; я рискую оказаться пятым в нашей ложе.

* * *

Однажды на маневрах император Николай I что-то скомандовал, но его команда не была исполнена как следует, и в строю произошла видимая путаница. Государь тотчас подозвал командовавшего той частью, где произошел беспорядок, и потребовал объяснений. Оказалось, что генерал не расслышал слов команды.

— Мой голос слышит вся Европа, а мои собственные генералы его не слышат! Стыдно, генерал! — сказал Николай Павлович.

* * *

Однажды какой-то крестьянин или мастеровой, Иванов или Петров, напился до потери разума в одном из питерских кабаков и начал нестерпимо сквернословить, так что даже целовальнику стадо невмочь его слушать.

— Постыдись ты, — уговаривал он пьяного, — ведь тут царский портрет!

— Что мне царский портрет, плюю я на него! — орал Иванов, очевидно не сознавая, что мелет его язык.

Его, конечно, немедленно препроводили в «теплое» место. Дело приняло скверный оборот— оскорбление величества, и о нем сочли необходимым доложить императору Николаю Павловичу. Но тот только рассмеялся и сказал:

— Объявите Иванову, что я тоже на него плюю, и отпустите его.

— Ну что, доволен ты Анною? — спрашивал император Николай I одного из своих офицеров, которому только что дал орден.

— Сам я доволен, ваше величество, — ответил офицер, — да Анна очень скучает по Владимиру.

— Это ничего, — сказал император, — пусть поскучает подольше, больше будет радости при свидании.

* * *

Однажды государю Николаю Павловичу попался едущий на извозчике пьяный драгун. Сначала пьяный сильно смутился, но потом оправился и, вынув из ножен саблю, салютовал императору.

— Что это ты делаешь, драгун? — спросил император укоризненно.

— Пьяного драгуна на гауптвахту везу, ваше величество! — доложил драгун.

Находчивость драгуна понравилась Николаю, он выдал ему пять рублей и велел ехать домой.

* * *

Во время Крымской войны государь Николай I, возмущенный всюду обнаруживавшимся хищением, в разговоре с наследником выразился так:

— Мне кажется, что во всей России только ты да я не воруем.

* * *

Очевидцы рассказывают такой случай. Как-то государь Николай I приказал князю Волконскому принести к нему из кабинета самую дорогую табакерку. Тот пошел и выбрал первую попавшуюся, подешевле… Государю показалась она довольно бедна.

— Дороже нет, — отвечал Волконский.

— Если так, делать нечего, — отвечал государь, — я хотел тебе сделать подарок, возьми ее себе.

* * *

В 1847 году была учреждена по всей России должность губернских и уездных ловчих, иначе говоря — охотников и егерей.

Дело в том, что под Москвой появилось много волков, которые иногда забегали даже на улицы города. Генерал князь Щербатов, известный не только своей храбростью, но и простотой, попросил позволения у императора Николая I «учредить облавы для прогнания волков в другие смежные губернии».

Николай Павлович, получив такое донесение, рассмеялся и сказал:

— Этак он, пожалуй, своими облавами догонит волков до Петербурга.

После чего и были учреждены должности ловчих для отстрела и уничтожения хищников.

* * *

В начале 1830-х годов, возвращаясь из Москвы, государь Николай Павлович остановился на несколько дней в Твери, ожидая пока пройдет ледоход на Волге, чтобы продолжить путь. Поставщиком для стола государя и его свиты был местный купец-богач, который в итоге подал такой счет, что удивил всех.

— Неужели у вас все так дорого? — спросили купца.

— Нет, слава Богу, такие цены только для государя. Нельзя же ему продавать как обыкновенному обывателю.

Эти слова донесли императору. Он пожелал лично видеть поставщика и спросил его:

— Так ты думаешь, что с меня надо брать как можно дороже?

— Так точно, ваше величество, — ответил купец. — Можно ли равняться в чем-нибудь с вашим величеством нам, грешным рабам? А у нас в торговом деле так заведено, что цена назначается по покупателю…

— Ты, пожалуй, и прав отчасти, но хорошо, что не все в России думают так, как ты. У вас в Твери даже мне жить было бы не по карману.

Счет был оплачен, и Николай Павлович в Твери никогда больше не останавливался.

* * *

В Петергофе в николаевское время проживал старик по прозвищу Нептун. Это был отставной корабельный смотритель и настоящая фамилия его была Иванов. Но кто-то назвал его однажды Нептуном, так за ним кличка эта и осталась.

Однажды Николай I проезжал по Петергофу и увидел, что корова забралась в цветочные клумбы на государевой даче и щиплет там траву. Беспорядок! О чем думает Нептун?

— Нептун!

Нептун вырос как из-под земли и вытянулся во фронт.

— Нептун! Твои коровы в моем огороде ходят, — заметил строго государь. — Смотри, под арест посажу!

— Не я виноват, — угрюмо ответил Нептун.

— Кто же?

— Жена.

— Ну, ее посажу!

— Давно пора, ваше величество!

* * *

Русский хирург Христиан Яковлевич Гюббенет, прославившийся во время Крымской войны 1853–1856 годов, имел брата— киевского полицмейстера, с которым у него были весьма натянутые отношения. Когда император Александр II вскоре после коронации приехал в Киев, ему в числе других профессоров университета представили и Гюббенета.

— А, так это ты брат здешнего полицмейстера? — рассеянно спросил император.

— Нет, ваше величество, — отрезал Гюббенет. — Это не я — его брат, а он — мой.

* * *

Немало позабавил императора Николая Павловича один солдат своей не лишенной остроумия выдумкой. Государь встретил его на Вербной неделе, в те дни, когда в Петербурге идет уличный торг и совершаются массовые гулянья «на вербе». Солдат что-то нес в узелке и спешил. Государь остановил его, полюбопытствовал, куда он идет, что несет, и узнав, что солдат несет продавать «на вербе» собственного изделия табакерки, пожелал их видеть. На табакерках оказался довольно сносно нарисованный портрет Наполеона I. Николай Павлович спросил, почему же он не поместил портрета своего императора. Солдат сказал, что своему тут быть не годится, и, показывая табакерку, сделал такого рода объяснение:

— Когда хотят понюхать табачку, то, первое дело, хлопают по крышке, стало быть, по носу французскому королю. А как понюхал человек, сейчас он должен чихнуть, а чихнул — все равно что здоровья пожелал: здравия желаем, мол, ваше императорское величество. И вот, извольте посмотреть, на этой стороне, внутри, вашего величества портрет.

На внутренней стороне крышки был другой портрет, также совсем неплохой, императора Николая. Государь купил у солдата несколько табакерок, заплатил ему по-царски и потом со смехом показывал и дарил эти табакерки нескольким лицам, рассказывая им о смышленом солдате.

* * *

Однажды император Николай I, встретив на улице французского актера Берне, разговорился с ним. Когда они простились и разошлись, Берне мгновенно попал в канцелярию обер-полицмейстера, потому что, не понимая по-русски, не мог ничего объяснить квартальному, который его допрашивал, по какому случаю государь остановил его. Дело, конечно, разъяснилось, и француза выпустили с извинениями, но с тех пор он начал так явно и видимо избегать встречи с государем, что тому это кинулось в глаза, и он потребовал объяснений: «Что, дескать, вы от меня бегаете?»

— Государь, — отвечал артист, — беседовать с вами честь великая, но в то же время и небезопасная: я за это отменное удовольствие один раз уже просидел полдня в полиции и больше не желаю.

Обер-полицмейстеру, когда дело разъяснилось, конечно, досталось за излишнее рвение его подчиненных.

* * *

Однажды на маневрах одной армией командовал император Николай! а другой— генерал Витт. Последний вдруг почему-то начал отступление.

— Не понимаю, что это значит, — недоумевал государь. — Его положение гораздо благоприятнее моего!

— Ваше величество, — сказал бывший с ним А. П. Ермолов, — генерал Витт, быть может, сбился с толку и принял маневры за настоящее сражение.

* * *

Суровый кавказский герой А. П. Ермолов иногда отпускал очень острые словечки. Так, когда он был еще командиром какой-то артиллерийской части, случилось, что он попал на смотр к знаменитому А. А. Аракчееву, и тот, найдя лошадей в плохом теле, грубо заметил Ермолову, что от этого, т. е. от состояния, в каком находятся вверенные ему кони, зависит вся его репутация.

— Знаю я, — мрачно ответил Ермолов, — что репутация человека часто зависит от скотов.

* * *

Деспотичная и хитрая Настасья Федоровна Минкина, сожительница графа Аракчеева, для произведения большего впечатления на своего господина прославила себя колдуньей таким образом.

Призвала она к себе лично ей известного солдата того полка, смотр которого Аракчеевым был назначен на другой день, и говорит ему:

— Хочешь быть в отставке?

— Как, матушка, не хотеть…

— Ну так вот что я тебе скажу: вашему полку завтра имеет быть смотр самим графом Алексеем Аракчеевым. Ты заряди свое ружье пулей и смело стой в рядах. Когда граф станет осматривать ружья и увидит твое ружье заряженным, то спросит: «Для чего ты зарядил?» А ты ответь: «Вас убить хотел».

Солдат от испуга наотрез отказался от такого страшного способа получить отставку.

— Да ты не бойся, — успокоила его Настасья Федоровна, — я ручаюсь, что будешь отставлен.

После различных увещеваний Минкиной и твердо веруя в ее влияние на графа, солдат согласился на эту рискованную проделку.

На другой день, когда Аракчеев был уже готов отправиться на смотр, Настасья Федоровна проговорила тоном предсказательницы:

— Берегись, тебя сегодня на смотру убьют!

— Что? — трусливо переспросил граф. — Откуда ты это знаешь?

— Я тебе предвещаю! — загадочно ответила Минкина.

— Вздор! — сердито процедил сквозь зубы Аракчеев и отправился на смотр, где прежде всего велел скомандовать к осмотру ружей. Пророчество Минкиной, однако, у него не выходило из головы и страшно его тревожило.

Окинув быстрым взглядом солдатские ружья, граф видит, что у одного солдата шомпол в ружье торчит выше обыкновенного.

— Что, у тебя ружье заряжено? — спросил Аракчеев, побледнев и злобно сверкая глазами.

— Точно так, ваше сиятельство, — ответил солдат, дрожа всем телом.

— Для чего?

— Хотел вас убить!

Весь полк всполошился. Солдата арестовали, граф же, не окончив осмотра, уехал домой и прямо пошел к Минкиной.

— Ты правду сказала, — проговорил он, — меня солдаты хотели убить, но Бог не допустил этого злодеяния.

Аракчеев рассказал ей все подробности. Когда он кончил, Настасья Федоровна спросила его:

— А что ты хочешь сделать с провинившимся?

— Разумеется, предать суду…

— Не делай этого, — таинственно посоветовала Минкина, — нехорошо будет… Лучше ты прости его за откровенность и дай отставку

Аракчеев под впечатлением ее только что совершившегося предсказания так и поступил; не подвергая никакой ответственности, дал солдату полную отставку

Этот ловко обдуманный случай прославил Минкину колдуньей, чем она впоследствии успешно и пользовалась.

* * *

Аракчеев терпеть не мог взяток и подношений и в этом смысле не щадил никого, даже своих преданных слуг. Раз, в приемный день Аракчеева, явившиеся к нему для представления генералы и другие важные лица с удивлением увидели на дверях кабинета, выходивших в приемную, прибитый лист бумаги, на котором крупными буквами было написано следующее:

«Я, Влас Власов, камердинер графа Алексея Андреевича Аракчеева, сим сознаюсь, что в день нового года ходил с поздравлением ко многим господам и они пожаловали мне в виде подарков…»

Тут значилось поименно, кто и сколько дал денег Власову, а затем он изъявлял свое раскаяние и обещался впредь не отлучаться за милостыней!

* * *

Встретив во дворце известнейшего остряка николаевских времен князя А. С. Меншикова, Ермолов остановился и разговорился с ним. Меншиков, взглянув в зеркало, заметил, что у него появилась борода, которой он два дня не брил.

— Чего же ты, — сказал ему Ермолов, — высунь язык, да и побрейся!

* * *

Упомянутый князь А. С. Меншиков бесспорно занимает первое место среди русских остряков. Его выходки и чрезвычайно метки, и злы, и многочисленны. Очень возможно, что многое, что приписывалось ему, принадлежало другим, но так как за ним прочно установилась репутация остроумца, то его авторство трудно и оспаривать.

Он недолюбливал знаменитого строителя Николаевской железной дороги графа Клейнмихеля и не раз удачно прохаживался на его счет. Так, однажды он посадил к себе на плечи мальчика по имени Михаил, и когда его спрашивали, что ему за фантазия пришла таскать на шее груз, он отвечал по-немецки, что «маленький Миша (по-немецки «кляйн Михель») теперь у всех на шее сидит».

* * *

Когда Меншиков узнал, что статс-секретарю Позену пожалована в 1844 году табакерка, осыпанная бриллиантами и с портретом государя, он сказал во дворце:

— Это для того, вероятно, чтобы видеть ближе, что делается в кармане Позена.

* * *

Не было пощады и министру финансов графу Канкрину, с которым он также не дружил.

Граф Канкрин в свободные минуты любил играть на скрипке, и играл очень недурно. В 1843 году знаменитый пианист Лист восхищал петербургскую публику своим выдающимся талантом.

Государь после первого концерта спросил Меншикова, нравится ли ему Лист.

— Да, — ответил он, — Лист хорош, но, признаюсь, он мало действует на мою душу.

— Кто же тебе больше нравится? — опять спросил император.

— Мне больше нравится Канкрин, когда он играет на скрипке.

* * *

Будучи морским министром, Меншиков как-то осматривал приготовленные к отплытию пароходы. На одном из них он увидал матроса, несущего дрова.

— Для чего это? — спросил князь.

— Топить пароход, ваша светлость, для графа Канкрина.

— Э, братец, — сказал с усмешкою князь, — ты лучше топи его, когда граф сядет.

* * *

Насчет министра государственных имуществ графа Киселева Меншиков острил часто и много.

В 1848 году Николай Павлович, разговаривая о том, что на Кавказе остаются семь разбойничьих аулов, которые для безопасности нашей было бы необходимо разорить, спрашивал, кого бы для этого послать на Кавказ. Князь Меншиков, не сочувствовавший реформам Киселева, которого он обвинял в причинении материального ущерба государственным крестьянам, поспешил ответить:

— Если нужно разорить, то лучше всего послать графа Киселева: после государственных крестьян семь аулов разорить ему ничего не стоит.

* * *

На Мойке против дома, где жил Киселев, был построен перед Пасхой балаган, в котором показывали панораму Парижа.

— Что ж тут строят? — кто-то спросил у Меншикова.

— Это будет панорама, — ответил он, — в которой Киселев станет показывать будущее благоденствие государственных крестьян.

— Ты что ни говори, — улыбнувшись, отвечал государь Николай Павлович, — а надобно согласиться, что Москва наша истинно православная, святая.

— И даже с тех пор, как Закревский ее градоначальник, — сказал Меншиков, — она может назваться и великомученицей.

* * *

Во время Крымской войны командование армией князю Меншикову не удавалось, но ум его не мог и здесь не обозначиться.

В одной из первых стычек наших войск с неприятелем казак притащил пленного французского офицера на аркане.

Этот офицер, явившийся к князю, жаловался, что казак бил его плетью.

Князь обещал строго взыскать с виновного. Потребовав к себе казака, Меншиков расспросил его, как было дело.

Донец рассказал, что офицер во время битвы три раза стрелял в него из пистолета, но ни разу не попал, что за это он накинул аркан на плохого стрелка и притащил его к себе, точно дал ему столько же ударов плетью, сколько раз тот прицелился.

Князь расхохотался. Пригласил к себе пленного офицера, при нем, обращаясь к казаку, Меншиков начал делать строгий выговор, объясняя ему, что он обязан уважать и пленных офицеров. Все это князь говорил ему на французском языке, и казак, ничего не понимая, только моргал глазами. С гневом подав знак рукою, чтобы казак вышел вон, князь обратился к пленному и спросил, доволен ли он решением.

Французский офицер низко кланялся и не находил слов благодарить князя.

По удалении пленного Меншиков снова потребовал казака, благодарил его уже по-русски за храбрость и ловкость и наградил его орденом.

* * *

В ту войну интендантское управление отличалось такими безобразными беспорядками, что вынудило князя Меншикова во время самого боя назначить следствие.

Глядя на слишком осилившего нас неприятеля, кто-то спросил у него:

— Неужели нет возможности избавиться от англичан?

— Есть! — ответил Меншиков.

— Какая же? — радостно воскликнул собеседник, полагая, что у князя созрел какой-нибудь новый верный план боя.

— Для быстрого уничтожения неприятельских войск есть положительное средство: стоит заменить их интендантскую часть нашей.

* * *

Вместо уволенного в начале 1850 года по болезни министра народного просвещения графа Уварова назначен был министром бывший его товарищ князь Ширинский-Шихматов, а на его место определен А. С. Норов, безногий. Ни новый министр, ни товарищ его не славились большим умом и сведениями по предмету просвещения. Князь Меншиков, узнав об этом назначении, сказал:

— И Прежде просвещение тащилось у нас, как ленивая лошадь, но все-таки было на четырех ногах, а теперь стало на трех, да и то с норовом.

* * *

Во флоте, во время управления морским министерством князя Меншикова, служил в экипаже генерал, дослужившийся до этого чина, не имея никакого ордена.

В один из годовых праздников все чины флота прибыли к князю для принесения поздравления, в том числе был и означенный генерал. Приближенные князя указали ему на этого генерала как на весьма редкий служебный случай, с тем, чтобы подвигнуть князя к награде убеленного сединами старика; но Меншиков, пройдя мимо, сказал:

— Поберегите эту редкость!

* * *

Когда скончался митрополит Серафим, император Николай Павлович говорил, что не может решить, кого поставить в преемники почившему.

— Ваше величество, — посоветовал Меншиков, — назначьте митрополитом графа Клейнмихеля, ведь он только духовных должностей еще и не занимал.

* * *

Николай I подарил Клейнмихелю роскошную трость с рукоятью, усыпанною драгоценными каменьями. Все, конечно, поздравляли его с монаршею милостью. Меншиков тоже поздравил, но нашел награду малою.

— На месте государя, — говорил он, — я не пожалел бы для вас и ста палок.

* * *

В Петербурге жило три брата Бабаковых, из которых один славился своим чванством, другой был отчаянный игрок, а третий — враль и хвастун. Меншиков говорил про них:

— Вот три братца! Один надувается, другой продувается, а третий других надувает.

* * *

— Вот и еще один баснописец скончался! — говорил Меншиков, когда умер русский военный историк А. И. Михайловский-Данилевский.

Этот писатель был человек очень осторожный. Он в своих исторических трудах тщательно превозносил тех генералов, от которых чаял себе протекции. Он написал историю Отечественной войны 1812 года и военную историю последующих годов — 1813-го и 1814-го — последних годов наполеоновской эпохи. В середине 40-х годов он заканчивал новое издание своего труда, а в это время тогдашний военный министр Чернышев был командирован на Кавказ, и предполагали, что он там будет оставлен главнокомандующим, а на его место министром назначат Клейнмихеля. Меншиков, зная, что новое издание книги Михайловского-Данилевского уже заканчивается, говорил:

— Михайловский книгу свою уже закончил и перепечатывать, конечно, не станет; он просто напишет в предисловии, что все, что в книге сказано о князе Чернышеве, относится к Клейнмихелю.

* * *

Графу Клейнмихелю приписывается неимоверный выговор, сделанный им (говорят, что совершенно официально, на бумаге) инженерному генералу Кербедзу. Строили мост через Неву и при забивке свай тратили массу времени на работу. Кербедз придумал машинное приспособление, при котором забивка свай много ускорялась и удешевлялась, и представил модель и описание. Вот за этот-то подвиг изобретательности он и получил нагоняй: ему поставили на вид, зачем он не изобрел этой машины до начала работ, к чему медлил и тем ввел казну в огромные убытки и траты.

Клейнмихель приехал в школу гардемаринов в экзаменационный день. Захотел он самолично проверить знания великовозрастных учеников и вызывает по алфавиту наудачу какого-то рослого и здорового детину, который чрезвычайно смело и развязно полез за билетом.

На билете значилось: «Лютер и реформация в Германии». Клейнмихель приготовился слушать. Гардемарин откашлялся и, встав в непринужденную позу, начал:

— Лютер был немец…

После небольшой паузы Клейнмихель его спрашивает:

— Ну и что же из этого?

— Хотя он был и немец, но умный человек… Клейнмихель моментально вспылил и крикнул:

— А ты хотя и русский, но большой дурак!..

* * *

Когда Чернышев и статс-секретарь Позен были командированы на Кавказ, Меншиков говорил:

— Отправились наши новые аргонавты в Колхиду. Пожалуй, Чернышеву и удастся найти там золотое руно, только обстрижет его не он, а Позен.

* * *

Когда министром финансов был назначен Брок, Меншиков сказал:

— Вот и ко Броку (к оброку) довелось прибегнуть; оплошают наши финансы.

* * *

Граф Закревский при назначении его генерал-губернатором в Москву был пожалован орденом Андрея Первозванного, а у него не было еще ни анненской, ни александровской ленты. В то время в цирках отличалась вольтижерка Можар, совершавшая изумлявшие всех прыжки через ленты.

— Что же удивительного, — говорил Меншиков, — что молодая и здоровая вольтижерка прыгает через одну ленту? Вот Закревский, старый человек, перепрыгнул сразу через две!

* * *

Когда отчеканили медаль за венгерскую кампанию с надписью: «С нами Бог», австрийцам, союзникам русских, за их вероломство и трусость Меншиков предлагал выдать медаль с надписью: «Бог с вами».

* * *

Барон Боде, строитель Кремлевского дворца в Москве, по окончании постройки получил множество наград: орден, чин, камер-юнкерство, деньги и т. д. Меншиков сказал тогда по этому поводу:

— Это правильно, так и следует. Сперанский составил один свод — Свод законов, а Боде сколько сводов-то наставил! Сперанскому и была одна награда, а Боде — несколько.

* * *

Увидав министра народного просвещения Норова, шедшего с какой-то дамой, Меншиков сказал:

— Коней с норовом я видывал много раз, но даму с норовом вижу в первый раз в жизни.

* * *

Однажды император Николай I в сопровождении блестящей свиты посетил Пулковскую обсерваторию, но совершенно внезапно. Директор Струве, никак не ожидавший высочайшего посещения, ужасно смутился и сделал такое движение, как будто хотел спрятаться за громадный телескоп обсерватории.

— Что же это он? — проговорил государь, заметив его замешательство.

Тогда Меншиков, указывая на окружавших придворных, украшенных множеством орденов, сказал:

— Он, должно быть, испугался, увидав всю эту кучу звезд не на своих местах.

* * *

Кавказский генерал Едлинский в конце своей служебной карьеры был назначен к фельдмаршалу Барятинскому. Тот, принимая его при представлении, сказал ему ласково и шутя, что теперь он устраивается «на покой», как говорят про престарелых архиереев.

— У меня и умрешь! — заключил Барятинский.

— Ваше сиятельство, — отвечал Едлинский, — я никогда вперед начальства не суюсь!

Однако же на этот раз «сунулся», то есть умер раньше Барятинского.

* * *

Когда генералам дали новую форму — красные панталоны, — Едлинский сказал:

— То, бывало, прежде отличали генералов по головам, а теперь их станут отличать по ногам.

* * *

Проводя какую-то новую финансовую реформу, граф Канкрин услышал довольно обычное, даже и в наше время свирепствующее возражение: «Что скажет Европа?».

— Эх, господа, — отвечал на это Канкрин, — у нас обычно только и разговору, только и беспокойства о том, что скажет Европа! Россия что скажет, вот для нас что важно!

* * *

Однажды Канкрин доложил Николаю I, что в некотором новом, только что тогда изданном законе оказывается много неудобств и пробелов. Государь возразил, что закон обсуждался в Государственном совете, что сам Канкрин участвовал в его обсуждении; зачем же он тогда молчал?

— Ваше величество, — отвечал Канкрин, — ведь это рассматривание закона в совете было подобно охоте на бекасов. Статьи и параграфы летели во все стороны, именно как бекасы. Ну, конечно, что успел, так сказать, подстрелить на лету, то и подстрелил, а остальное так и пронеслось мимо!

* * *

Стремясь осадить гордых панов, граф Дмитрий Гаврилович Бибиков стал запрещать ездить четверней и шестерней. Однажды спесивый князь Ч-ский приехал к Бибикову с визитом умышленно на шестерке цугом с невозможно пышными жокеями, гайдуками и т. п. Бибиков, чтобы его проучить, заставил его прождать в приемной около получаса. Когда Бибиков наконец появился, гордый пан с язвительной улыбкой произнес:

— Мой визит длился так долго, что не смею больше обременять своим присутствием ваше превосходительство.

На это Бибиков спокойно и вежливо отвечал:

— Не смею задерживать пи вас, ни вашу шестерку.

* * *

Бибиков терпеть не мог неразборчивых подписей на официальных бумагах.

«Душа человека сказывается в его подписи», — говаривал он и, подписываясь четко, требовал того же от своих подчиненных, преследовал их нещадно за «крючкотворство». Однажды Бибикову подали какой-то рапорт одного из чиновников края. Вместо подписи исправника виднелся какой-то чрезвычайно художественный крючок. Бибиков нахмурился.

— Послать жандарма привезти немедленно исправника (такого-то) уезда, — приказал он правителю канцелярии.

— Слушаю, ваше превосходительство.

Жандарм летит в отдаленный уезд губернии. Исправник чуть не упал в обморок. Прощается навеки с семьей, плачет. Жандарм сажает его в кибитку и скачет в Киев.

На третий день приехали в Киев и прямо к генерал-губернаторскому дому. Докладывают Бибикову, тог приказывает ввести исправника. Несчастный входит еле жив. Бибиков подзывает его к столу и показывает ему его рапорт:

— Это ваша подпись?

— Так точно, ваше высокопревосходительство, — едва в силах выговорить исправник.

— А как ее прочесть? — громовым голосом спрашивает Бибиков.

— Исправник Сидоренко… — шепчет, стуча зубами, исправник.

— А! Сидоренко? Очень хорошо, теперь понимаю… а то я не мог разобрать… Ну, прекрасно, теперь все в порядке, можете ехать домой.

С тех пор не только этот Сидоренко, но и все прочие сидоренки, шельменки и перепенденки отчетливо выгравировывали свои подписи на официальных бумагах…

* * *

Однажды Бибиков, будучи инспектором кавалерии в городе Кременчуге в тридцатых годах, отдал приказ: «До обеда ходить в парадной форме, а после обеда— в обыкновенной». Офицерам это не совсем понравилось. Многие втихомолку стали уклоняться от этого требования и по утрам не носили парадной формы. Однажды, прогуливаясь в восемь часов утра по городу, Бибиков встречает одного ослушника.

— Приказ мой от такого-то числа читали? — накидывается он на него.

— Читал! — бойко отвечает офицер.

— Поняли его?

— Понял.

— Так отчего же вы не в парадной форме?

— Да я уже пообедал.

На другой день Бибиков в приказе указал не час обеда, а именно— 12 часов пополудни. Офицера же этого никакой ответственности не подвергнул.

* * *

Студент Быковский, изрядный кутила и весельчак, однажды в чудный весенний день, после кутежа отдыхал в обществе бутылки, развалясь на траве, на склоне горы, нависшей над Александровскою улицей, возле места, где стоит памятник святому Владимиру. В это время Бибиков поднимался снизу по Александровской улице, и от его зоркого глаза не укрылся студент, валяющийся на траве, в расстегнутом мундире и с бутылкой в руках.

— Эй, студент, сюда! — крикнул Бибиков.

Полупьяный Быковский, не двигаясь, повторил жест Бибикова и, маня его вверх, прокричал:

— Эй, Бибиков, сюда!

Взбешенный неслыханной дерзостью, Бибиков послал казака привести студента. Но пока казак скакал кругом, чтобы подняться на гору, Быковский перелез через ограду Михайловского монастыря, находящегося тут в двух шагах, и спрятался в келье какого-то монаха. Казак вернулся ни с чем…

Через два дня Бибиков встречает Быковского на Крещатике и узнает его. Тотчас Бибиков подзывает околоточного надзирателя и приказывает отправиться с Быковским в университет и передать там приказ посадить студента в карцер на хлеб и воду на три дня. Сказано— сделано: околоточный с Быковским направляются в университет. Но по дороге Быковский, которого полиция отлично знала как кутилу самого невинного типа, уговорил околоточного зайти с ним в ресторан «заговеться перед моим дневным постом», и вот происходит нечто удивительно нелепое: в отдельной комнате оба пьют столько, что околоточный, менее привыкший к пьянству, становится совершенно пьян. Тогда Быковский уговаривает его поменяться с ним костюмами и, сев на извозчика, отвозит околоточного в университет и предлагает приятелям посадить «студента» в карцер по приказу Бибикова.

Конечно, на следующий день околоточный, опомнившись, рассказал, что случилось, и дело кончилось бы для Быковского плохо, но, протрезвившись, он на следующий день явился в университет и сдался в карцер. Это его спасло.

* * *

Однажды Бибиков явился в университетскую канцелярию и, недовольный каким-то найденным им непорядком, вспылил и страшно «разнес» чиновников.

После «разноса» Бибиков направился уже к дверям, когда вдруг услышал странный шорох за одним из шкафов. Бибиков остановился, взглянул в шкаф и увидел там чиновника, который, чувствуя грозу, предпочел спрятаться.

— Ты что за птица? — грозно окликнул его Бибиков.

— Сорока, ваше превосходительство, — отвечал тот.

У Бибикова весь гнев пропал: «Как так сорока?»

Оказалось, что действительно фамилия спрятавшегося чиновника-хохла была Сорока.

* * *

В бытность Бибикова казначеем министерства финансов приемную его всегда наполняла масса просителей. Он был очень доступен. На одном из таких приемов из толпы просителей выдвинулась вперед пожилая женщина мещанского типа и начала целовать его в щеку.

— Батюшка ты наш родной… сокол ясный… солнышко красное… родимый.

— Да что вы, что вы, что вам угодно? — спросил смущенный казначей.

— Милый мой… ангел… благотворитель… помоги ты мне в нужде и заставь за себя молить Бога…

— Да в чем дело? Объясните скорее.

— Желанный наш… Говорят, ты поставлен давать казенные деньги взаймы. Помоги мне, из сил выбилась с иголкой и решилась швейную машинку купить. Одолжи мне 25 рублей казенных взаймы, и видит Бог, родной мой, я тебя не обману, выплачу по чести… с процентом.

— Взаймы, голубушка, не даю, а вот так подарить тебе могу — сказал Бибиков, подавая женщине ассигнацию.

— Ох, ты мой ангел-хранитель, да пошлет тебе Господь… и твоей супруге, красавице ненаглядной.

* * *

Бибиков не был женат и жил одиноко, а потому невольно улыбался болтовне, когда обрадованная просительница не унималась, продолжая:

— …твоей супруге, красавице ненаглядной, дозволь мне, батюшка, пойти к ней и в ножки поклониться.

— Нельзя, матушка, нельзя, она еще почивает, вот тебе десять рубликов еще за мою красавицу-супругу.

* * *

Христофор Иванович Бенкендорф (отец известного шефа жандармов, графа А. X. Бенкендорфа) был очень рассеян. Проезжая через какой-то город, зашел он на почту проведать, нет ли писем на его имя.

— Позвольте узнать фамилию вашего превосходительства? — спрашивает его почтмейстер.

— Моя фамилия? Моя фамилия? — повторяет он несколько раз и никак не может ее вспомнить. Наконец говорит, что придет после, и уходит. На улице встречается он со знакомым.

— Здравствуй, Бенкендорф!

— Как ты сказал? Да, да, Бенкендорф! — и тут же побежал на почту.

* * *

Однажды X. И. Бенкендорф был у кого-то на бале. Бал окончился довольно поздно, гости разъехались. Остались только хозяин и Бенкендорф. Разговор шел вяло: тому и другому хотелось спать. Хозяин, видя, что гость его не уезжает, предлагает пойти к нему в кабинет. Бенкендорф, поморщившись, отвечает: «Пожалуй, пойдем». В кабинете им было не легче. Бенкендорф по своему положению в обществе пользовался большим уважением. Хозяину нельзя же было объяснить ему напрямик, что пора бы ему ехать домой. Прошло еще несколько времени. Наконец хозяин решился сказать:

— Может быть, экипаж ваш еще не приехал; прикажете ли, я велю заложить свою карету?

— Как вашу? Да я хотел предложить вам свою, — отвечал Бенкендорф.

Выяснилось, что Бенкендорф вообразил, что он у себя дома, и сердился на хозяина, который у него так долго засиделся.

* * *

В последние годы своей жизни, проживая в городе Риге, ежегодно в день тезоименитства и день рождения императрицы Марии Федоровны Христофор Иванович писал ей поздравительные письма. Но он чрезвычайно ленился писать и, несмотря на верноподданнические чувства, очень тяготился этой обязанностью, а когда подходили сроки, мысль написать письмо беспокоила и смущала его. Он часто говаривал:

— Нет, лучше сам отправлюсь в Петербург с поздравлением. Это будет легче и скорее.

* * *

В пятидесятых годах XIX века к управлению Кавказского наместничества было прикомандировано много чиновников, которым решительно нечего было делать. В числе их был и известный писатель В. А. Соллогуб, автор «Тарантаса». Когда наместником был назначен генерал Н. Н. Муравьев, он решил уволить всех бесполезных чиновников. При представлении ему служащих Муравьев заметил Соллогуба и спросил его:

— Вы автор «Тарантаса»?

— Точно так, ваше превосходительство!

— Так можете сесть в ваш тарантас и уехать!

* * *

Однажды русский изобретатель-самоучка И. П. Кулибин, удивлявший Петербург своими изобретениями и хитроумными приспособлениями, был спешно вызван по высокому приказу в Петропавловскую крепость.

Была поздняя осень, ночью прошла сильная буря, и наутро оторопевший комендант крепости с ужасом обнаружил, что знаменитый шпиль крепости заметно, на его взгляд, погнулся. Архитектор Кваренги, осмотрев шпиль, не сказал коменданту, обеспокоенному и растерянному, ничего определенного.

Несмотря на преклонные годы, Кулибин взобрался на вершину шпиля, осмотрелся вокруг, сделал в уме какие-то вычисления и визуальные измерения.

Спустившись вниз, он попросил провести его в помещение комендатуры, посмотрел, прищурившись, еще раз на шпиль из дверей комендатуры и сказал озабоченному коменданту:

— Не бойся, батюшка, и не расстраивайся так сильно — шпиль-то прямой! Это дверь у тебя кривая. Она покосилась после сильной ночной бури!

* * *

Известный автор стихотворного памфлета «Дом сумасшедших» А. Ф. Воейков был зол и завистлив, и таковы же были его многочисленные выходки, из которых достаточно будет привести для примера одну-две. А. А. Краевский, будучи в гостях у Владиславлева, увидал у него на стене портрет Н. И. Греча. Краевский удивился и спросил хозяина, неужели он так почитает Греча, что даже портрет его у себя повесил. Присутствовавший при этом Воейков сказал: «Ах, Андрей Александрович (Краевский), дайте вы ему пока, до виселицы-то, хотя на гвоздике повисеть!»

У Воейкова был орден 3-й степени, а у Греча тот же орден степенью ниже. Воейков, прав он был или нет, был убежден, что Греч ему ужасно и злобно завидует из-за этого ордена, и однажды высказал ему это в глаза и при свидетелях. Задетый за живое Греч ответил ему:

— С какой же стати я стану завидовать незаслуженному кресту?

Эта отповедь всех рассмешила, а Воейков со злой иронией сказал, что он завел тетрадку и записывает все острые слова Греча, а потом их соберет, напечатает и наживется на этой книжке.

— Завидую вам, — заметил Греч. — А вот мне от вас нечем поживиться!

* * *

Н. И. Греч был членом Английского клуба. Знаменитый Фаддей Булгарин все приставал к нему, чтобы он и его провел в члены клуба. Но в клубе Булгарина знали, не любили и на выборах забаллотировали. При первой встрече после выборов Булгарин, конечно, бросился к Гречу с вопросом: «Ну что, выбрали меня?»

— Единогласно! — воскликнул Греч с торжеством. И в то время, как физиономия Булгарина расцветала и лоснилась от самодовольства, он продолжал: — Единогласно, в буквальном смысле этого слова, ибо один только мой голос и был в твою пользу.

* * *

Одесский генерал-губернатор Ланжерон был родом француз. Однажды за обедом во дворце он сидел рядом с генералами Уваровым и Милорадовичем. У них обоих была настоящая страсть говорить на французском языке, хотя они знали его совсем слабо и говорили Бог весть как. Император Александр Павлович, который заметил во время обеда, что генералы очень оживленно между собой беседуют, спросил у Ланжерона, о чем они так горячо говорили. Вы, дескать, и сидели рядом, и верно слышали.

— Я все слышал, государь, — ответил Ланжерон, — но, к несчастью, они говорили, должно быть, как я догадываюсь, по-французски, и поэтому я ровно ничего не понял.

* * *

Ланжерон был чрезвычайно рассеян.

Кто-то застал его в кабинете— он сидел с пером в руках и писал отрывисто, с размахом и после подобного размаха повторял на своем ломаном русском языке:

— Нье будет, нье будет.

Что же оказалось? Он пробовал, как бы подписывал фельдмаршал граф Ланжерон, если бы его пожаловали в это звание, и вместе с тем чувствовал, что никогда фельдмаршалом ему не бывать.

* * *

В другой раз, чуть ли не на заседании какого-то военного совета, заметил он собачку под столом, вокруг которого сидели присутствующие. Сначала он, неприметно для других, стал пальцами призывать ее к себе, затем стал ласкать, когда она подошла, и вдруг, причмокивая, обратился к ней с ласковыми словами. Все эти выходки Ланжерона не сердили, а только забавляли и смешили зрителей и слушателей, которые уважали в нем хорошего и храброго генерала. В турецкую войну, в армии, известно сказанное им во время сражения подчиненному, который неловко исполнил приказание, ему данное:

— Вы пороху нье боитесь, но зато вы его нье видумали.

* * *

Ланжерон был умный и довольно деятельный генерал, но ужасно не любил заниматься канцелярскими бумагами — он от них прятался или скрывался, выходя из дому по черной лестнице. Во время турецкой войны молодой Каменский у него в палатке объяснял планы будущих военных действий. Как нарочно, на столе лежал французский журнал. Ланжерон машинально раскрыл его и напал на шараду. Продолжая слушать изложение военных действий, он невольно занялся разглядыванием шарады. Вдруг, перебивая Каменского, вскрикнул:

— Что за глупость!

Можно представить себе удивление Каменского, когда он узнал, что восклицание относилось к глупой шараде, которую генерал разгадал.

* * *

Во время своего начальства в Одессе был он недоволен чем-то купцами и собрал их к себе, чтобы сделать выговор.

— Какой ви негоцьянт, ви маркитант, — начал он свою речь, — какой ви купец, ви овец. — И движением руки своей выразил козлиную бороду.

* * *

Однажды граф Остерман-Толстой повел Милорадовича на верхний этаж своего дома, чтобы показать ему результаты ремонта.

— Бог мой, как хорошо! — сказал Милорадович, осматривая вновь отделанные комнаты. — А знаете ли, — прибавил он, смеясь, — я тоже отделываю и убираю как можно лучше комнаты в доме, только в казенном, где содержатся за долги. Тут много эгоизма с моей стороны: неравно придется мне самому сидеть в этом доме!

Действительно, этот рыцарь без страха и упрека, отличавшийся, подобно многим генералам того времени, своей оригинальностью, щедро рассыпавший деньги, — всегда был в неоплатных долгах.

* * *

Известно, что граф Милорадович любил играть в карты и играл большей частью очень неудачно.

Однажды, после несчастливо проведенной за картами ночи, когда в кармане не осталось ни одного рубля, граф явился утром во дворец, что называется, не в духе.

Император Александр Павлович, заметив, что граф невесел, спросил его:

— Что ты скучен?

— Нечем заняться, ваше величество!

Государь пошел в кабинет, взял первую попавшуюся книгу, вырвал все печатные листы и положил вместо них туда сторублевые ассигнации, сколько могло уместиться.

Возвратясь в зал, государь подал Милорадовичу книгу и сказал:

— Прочти-ка, граф, от скуки этот роман, он очень занимательный!

Граф, схватив книгу, отправился домой. На следующее утро является снова во дворец, но уже с веселым видом и говорит императору:

— Первый том я уже прочел, ваше величество, очень хорош… не знаю, как второй будет?

Александр Павлович опять отправился в кабинет и, взяв другую книгу, повторил с ней ту же историю. Потом вынес ее Милорадовичу и сказал:

— Это, граф, том второй и последний.

* * *

Назначенный в конце царствования Александра I петербургским генерал-губернатором, Милорадович оказался очень плохим администратором. Современное ему общество очень хорошо знало его беззаботность, невнимание и легкомыслие при решении массы дел и прошений, к нему поступавших, и вот однажды выискался затейник, который сыграл над генерал-губернатором следующую шутку.

Была написана и подана Милорадовичу особого рода челобитная, будто от ямщика Ершова, причем расчет шутника-просителя состоял именно в том, что Милорадович подпишет резолюцию, по обыкновению не прочитав бумаги. Ожидания вполне оправдались. Челобитная мнимого ямщика:

«Его сиятельству, г. с-петербургскому военному генерал-губернатору, генералу от инфантерии и разных орденов кавалеру, графу Михаилу Андреевичу Милорадовичу, ямщика покорнейшее прошение:

Бесчеловечные благодеяния вашего сиятельства, пролитые на всех, аки река Нева, протекли от востока до запада. Сим тронутый до глубины души моей, воздвигнул я в трубе своей жертвенник, пред ним стоя на коленях, сожигаю фимиам и вопию: мы еси Михаил, — спаси меня с присносущими! Ямщик Ершов».

Милорадович написал сбоку резолюцию: «Исполнить немедленно».

* * *

В какой-то торжественный день Остерман давал большой обед всем иностранным послам, находившимся в Петербурге. Во время обеда графу доложили, что его желает видеть Преображенский солдат, присланный из дворца с письмом от императрицы. Граф тотчас велел пригласить посланного в столовую, вышел к нему навстречу, усадил, налил вина и вежливо попросил подождать несколько минут, пока он прочтет письмо и напишет ответ. Возвратившись из кабинета, Остерман снова осыпал посланца любезностями, заставил его выпить еще стакан и проводил до дверей. Иностранные послы были крайне удивлены такой чересчур натянутой вежливостью и даже несколько оскорбились. Остерман, заметив это, сказал им:

— Вас изумляет, господа, мое слишком предупредительное обращение с простым солдатом? Но ведь счастье так изменчиво и капризно в нашей стране. Кто знает, может быть, через несколько дней этот самый солдат сделается вдруг всесильным человеком.

* * *

Генерал-поручик Остерман жил роскошно в Москве. Не считая многочисленных праздников, каждое воскресенье бывали у него открытые обеды на 50 и более персон.

Однажды кто-то, разговаривая с графом Кутайсовым о его натянутых отношениях с Остерманом, выразил удивление, отчего Кутайсов не поедет как-нибудь, в воскресенье, обедать к гордому барину.

— Но как я поеду? Остерман никогда не зовет меня!

— Э, ничего, — отвечал собеседник, — никто не получает приглашений на его воскресные обеды, и все к нему ездят. У него дом открытый.

Думал-думал Кугайсов и в воскресенье поехал перед самым обедом к Остерману.

В гостиной Остермана тогда уже сидели все тузы, вся элита Москвы. Приезжающие к обеду обыкновенно пропускались без доклада, и Кутайсов вошел.

Бывший канцлер, как только увидел нежданного посетителя, тотчас пошел к нему навстречу, приветствовал его с чрезвычайной вежливостью, усадил на диван и, разговаривая с ним, через слово повторял: ваше сиятельство, ваше сиятельство…

Долго ждали обеда. Наконец камердинер доложил, что кушанья готовы.

— Ваше сиятельство, — сказал Остерман Кутайсову, — извините, что я должен оставить вас: отправляюсь с друзьями моими обедать. — Потом, приветливо обращаясь к другим гостям, добавил: — Милости просим, господа, милости просим.

И все за хозяином потянулись в столовую.

Граф Кутайсов остался один в гостиной.

* * *

Граф Ф. А. Остерман, человек замечательного ума и образования, отличался необыкновенной рассеянностью, особенно под старость.

Садясь иногда в кресло и принимая его за карету, Остерман приказывал везти себя в Сенат; за обедом плевал в тарелку своего соседа или чесал у него ногу, принимая ее за свою собственную; подбирал к себе края белого платья сидевших возле него дам, воображая, что поднимает свою салфетку; забывая надеть шляпу, гулял по городу с непокрытой головой или приезжал в гости в расстегнутом платье, приводя в стыд прекрасный пол. Часто вместо духов протирался чернилами и в таком виде являлся в приемный зал к ожидавшим его просителям; выходил на улице из кареты и более часу неподвижно стоял около какого-нибудь дома, уверяя лакея, «что не кончил еще своего занятия», между тем как из желоба капали дождевые капли; вступал с кем-либо в любопытный ученый разговор и, не окончив его, мгновенно засыпал; представлял императрице вместо рапортов счета, поданные ему сапожником или портным, и т. п.

Раз правитель канцелярии поднес ему для подписи какую-то бумагу. Остерман взял перо, задумался, начал тереть себе лоб, не выводя ни одной черты, наконец вскочил со стула и в нетерпении закричал правителю канцелярии:

— Однако ж, черт возьми, скажи мне, пожалуйста, кто я такой и как меня зовут!

* * *

Генерал Сидоренко получил орден Белого орла. Государь, увидав его во дворце, заметил, что этого ордена на нем не было, и, думая, что ему, быть может, еще неизвестно о монаршей милости, так как пожалование только что состоялось, спросил его:

— Ты получил Белого орла, которого я дал тебе?

— Получал, ваше величество, — ответил Сидоренко со своим неискоренимым хохлацким выговором. — Да чем я того орла кормить буду?

Государь рассмеялся и назначил ему аренду.

* * *

И. А. Крылов был одним из усерднейших посетителей Английского клуба, где обычно и совершал свои часто неимоверные застольные подвиги. Английский клуб считался чрезвычайно солидным общественным собранием, местом свидания чиновной знати, словом, аристократическим клубом, и туда охотно заявлялись приезжие богатые помещики. Однажды кто-то из гостей разговорился и, как это нередко бывает, увлекся или, выражаясь точнее, заврался. Рассказывал он, главным образом, об изобилии плодов земных в его местах и, повествуя о волжской рыбе, пожелал показать, какой длины стерляди ловят на Волге, и начал расставлять руки. Случилось, что Крылов сидел как раз рядом с ним. Как только краснобай-помещик начал раскидывать руки, обозначая размеры своей стерляди, Крылов тотчас быстро отодвинулся к другому концу стола со словами: «Позвольте я подвинусь, чтоб дать дорогу вашей стерляди!»

* * *

Император Николай I знал лично и очень любил Крылова. Случилось, что государь встретил его на улице как раз в то время, когда императорская семья жила в Аничковом дворце, а Крылов, служивший в Публичной библиотеке, имел там казенную квартиру.

— Как поживаешь, Иван Андреич? — приветствовал его государь. — Мы с тобой давненько не видались.

— Давненько, ваше величество, — ответил Крылов, — а ведь близкие соседи!

Публичная библиотека и Аничков дворец разделены между собой только небольшой Александрийской площадью.

* * *

Самой комической выходкой И. А. Крылова можно считать сделанную им поправку в контракте на наем квартиры. Домовладелец в контракт вставил пункт, где было сказано, что в случае, если по неосторожности Крылова дом сгорит, то Крылов обязан уплатить владельцу 60 ООО рублей. Крылов, прочитывая контракт, взял перо и приставил к цифре два ноля, так что вышло 6 миллионов. Домовладелец попрекнул его, зачем он зря марает контракт, но Крылов спокойно сказал ему, что он вовсе не думал забавляться. «Вам так будет лучше; приятнее же знать, что получишь 6 миллионов, чем 60 тысяч. А для меня не все ли равно, что 60 тысяч, что 6 миллионов, ведь я все равно не могу уплатить».

* * *

Крылов написал комедию «Урок дочкам». Главные роли в ней исполняли две актрисы чрезвычайно пышного телосложения.

— Когда такие играют, — заметил «дедушка», — так надо изменять заглавие пьесы; это уж не «Урок дочкам», а «Урок бочкам».

* * *

Поэт Костров, придерживавшийся крепких напитков, однажды где-то на обеде лихо выпил. Его потянуло ко сну; он уселся на диван и прислонился головой к его спинке, готовясь опочить.

— Что, Ермил Иваныч, — сказал ему какой-то юноша, — у вас в глазах мальчики?

— Мальчики, и преглупые! — ответил Костров.

* * *

Известный поэт-сатирик Д. Д. Минаев прославился своими экспромтами, эпиграммами и в особенности рифмами к трудным словам, вроде «окунь». Вот такое сказание сохранилось о происхождении этой рифмы. Минаев дружил с автором Жулевым, который тоже был очень искусен в подборе рифм. У них и вышел спор, кто скорее и удачнее подберет рифму к окуню. Отправились они вместе куда-то за город, там выпили, и, когда возвращались обратно, Минаев, оставшийся еще (относительно) в здравом уме и твердой памяти, все смеялся над Жулевым, который очень ослаб и клевал носом, не говоря ни слова. Ехали же оба верхом. Смеясь над приятелем, Минаев ему напомнил о их споре насчет рифмы, но у Жулева отшибло память, и он с недоумением спрашивал: «Какой спор, какая рифма?»— «Не помнишь? Эх ты!.. А что мы сейчас-то делаем, это ты сознаешь, будешь помнить? Я тебе лучше скажу это в стихах, ты лучше запомнишь; слушай:

Верхом мы ездили далеко И всю дорогу шли конь о конь. Я говорлив был, как сорока, А ты был нем, как сонный окунь».

* * *

Минаев сотрудничал в «Деле». В это время он крепко расхворался и сильно похудел. Кто-то из друзей, встретив его, был поражен его тощим видом и спросил, что с ним.

— От харчей журнала «Дело» и не так спадешь, брат, с тела! — ответил Минаев.

* * *

В драме А. Толстого «Смерть Иоанна Грозного» роль Грозного исполняли актеры Васильев и Самойлов. Минаеву почему-то очень не понравились они оба в этой роли, и он, обращаясь в приятелю, театральному критику, возгласил:

К тебе обращаюсь с мольбой я слезной, Скажи ты мне правду, на что вся игра их похожа? Я Павла Васильича вижу, Василья Васильича тоже, Но где otce Иван-то Васильевич Грозный?

* * *

Про оперетку «Зеленый остров» Минаев сказал: Хоть не близка была дорога, Пошел смотреть я пьесу с острова, Скажу: зеленого в ней много, Но очень, очень мало острого.

* * *

Знаменитый актер Н. X. Рыбаков был краснобай и часто, рассказывая о своих странствованиях и приключениях, о пережитом и виденном, сдабривал истину щедрой приправой из небылиц.

Так, однажды, будучи в одном городе на Кавказе, он будто бы увидел целую гору мачтового леса, наваленного на рынке. «Что за чудо? — повествовал он. — Откуда это, думаю себе, на Кавказе такой огромный мачтовый лес? Подошел ближе, а это что же? Не лес, а хрен! Это на Кавказе такой хрен растет».

* * *

Кто-то из присутствовавших с ловко подделанной наивностью спросил его:

— Ну, а тёрок, на которых этот хрен трут, вы не видали, Николай Хрисанфович?

* * *

Играя однажды роль в «Разбойниках» Шиллера, Рыбаков напялил на себя турецкие шаровары, ботфорты, итальянскую шляпу и испанский плащ. Ему заметили, что такой костюм совсем невозможен.

— Вот тебе раз! — возражал Рыбаков. — На разбойнике-то? Да он с кого что стянул, то на себя и надел.

* * *

Точно так же, играя Отелло, он вдруг явился в русском чиновничьем мундире.

— Невозможно! — запротестовал режиссер.

— Как невозможно? Да Отелло-то кто? Губернатор. А губернаторы по какому министерству? Внутренних дел. Я и надел мундир министерства внутренних дел!

* * *

Тот же Рыбаков однажды рассказал, как он потерял часы, как через четыре года после того проезжал по тому же месту, где их потерял, как его собака сделала над ними стойку, и он их поднял, и они за четыре года отстали всего на пять минут.

* * *

Автор пьесы, в которой участвовал Самойлов, хотел сделать какое-то замечание знаменитому актеру, но никак не мог приступить к нему сразу, а пустился в очень длинные предисловия о том, что «не мне вас учить», и т. д.

— Напротив, учите, учите, — сказал Самойлов. — Посмотрите, у меня еще молоко на губах не обсохло.

А он как раз в эту минуту пил чай с молоком.

* * *

Собираясь подать прошение об отставке, Самойлов говорил знакомым, что переходит во французскую труппу, которая играет в Петербурге в Михайловском театре. «Там выгоднее, — говорил он, — там таланта можно иметь вдвое меньше, чем у меня, а получать вдвое больше».

* * *

Когда Самойлов, не сойдясь в условиях с театральной дирекцией, подал в отставку, тогдашний заправила театрального дела Гедеонов упрекал его в неблагодарности лично к нему, Гедеонову, который «был вам всем отцом».

— Ну нет, — ответил ему Самойлов, — мой отец меня вытолкнул на сцену, а вы меня выталкиваете со сцены.

* * *

Какой-то актер пристал к Самойлову, прося его сказать мнение об его игре.

— Мне все кажется, — добавил он, — что у меня в игре чего-то не хватает.

— Таланта не хватает! — сказал ему знаменитый артист.

* * *

На дверях уборной актера Никифорова кто-то из не очень расположенных к нему товарищей написал слово «Лакейская», вырезанное из афиши. Уборную Никифорова, правда, так и называли в закулисном кружке, потому что в ней вечно толпились актеры, заходившие побалагурить с ее хозяином, большим краснобаем и остряком.

Увидав эту обидную надпись, Никифоров сейчас же отрыл в груде афиш довольно обычное на них слово «шутка» и наклеил его рядом, и вышло «Лакейская шутка».

* * *

Один актер, человек грубый и вздорный, чем-то оскорбил Никифорова, а потом на него напало великодушие, и он, протянув руку обиженному, воскликнул:

— Ну, давай руку, товарищ!

Но Никифоров спрятал руки за спину и отвечал:

— Я гусь! (гусь свинье не товарищ).

* * *

Когда актер Милославский был в Казани, туда к губернатору была прислана откуда-то бумага, в которой губернатора просили «склонить» Милославского либо к уплате неустойки, либо к исполнению контракта, который им был нарушен. Губернатор Скарятин, большой любитель театра и почитатель Милославского, пригласил его в себе и показал ему эту бумагу.

— «Склонить Милославского!» — громко прочитал Милославский. — Ваше превосходительство, Милославского, конечно, можно склонять, но ведь я не Милославский, а Фридебург, а иностранные имена у нас не склоняются.

* * *

М. И. Глинка долго и безуспешно бился на репетициях с певицей Лилеевой, которая, хотя обладала прекрасным голосом, но решительно не в состоянии была придать должное выражение партии Гориславы в его «Руслане и Людмиле». Желая искусственно вызвать жизнь в ее безжизненном голоске, Глинка тихо подкрался сзади и весьма чувствительно ее ущипнул. Она, конечно, вскрикнула от неожиданности, да и от боли, и крикнула голосом, полным неподдельного чувства.

— Ну, вот, — одобрил ее композитор, — теперь вы сами видели, что этой фразе можно придать и жизнь, и выражение. Вот так и пойте.

* * *

Актер Васильев, очень быстро ставший любимцем публики, не вынес своего успеха, ужасно возгордился и дошел до того, что стал позволять себе нестерпимые дерзости с товарищами. Но один из них чувствительно проучил его. Он, здороваясь с Васильевым, протянул ему руку, а тот в ответ поднял ногу со словами:

— Пожмешь и ногу!

— Которую, — нашелся остроумный товарищ, — переднюю или заднюю?

* * *

Князь Ю. П. Голицын, страстный театрал, однажды в кружке слушателей превозносил достоинства какой-то оперы. Один из кружка, человек почти неизвестный князю, заметил было, что музыка оперы хороша, но только в ней медные инструменты… Но Голицын резко перебил его:

— Много вы понимаете в медных инструментах! Вы, вероятно, из медных-то инструментов только один самовар и знаете, да и тот, пожалуй, не сумеете поставить!

* * *

Оба Каратыгины были остряки, но из них особенно отличался П. А. Каратыгин. Он острил и в прозе, и в стихах. Ему приписывается, между прочим, экспромт, сказанный однажды жареному поросенку:

Ты славно сделал, милый мой, Что в ранней юности скончался, А то бы сделался свиньей И той же участи дождался!

Он же сказал про суфлера, обремененного многочисленным семейством:

Из маленькой дыры глядит великий муж. Хоть нет в самом души, а кормит восемь душ!

* * *

Кому-то из товарищей Каратыгина публика поднесла лавровый венок. Показывая его Каратыгину, актер очень им восхищался и, между прочим, радовался тому, что венок такой большой и такой свежий.

— Он свежий хорош и сухой (с ухой) годится, — заметил Каратыгин.

* * *

Рассмотрев однажды целую груду новых пьес, представленных на просмотр, Каратыгин сказал:

Из ящика всю выбрав требуху, Я двадцать пьес прочел в стихах и прозе; Но мне не удалось, как в басне петуху, Найти жемчужину в навозе.

* * *

Когда умер его старший брат, В. А. Каратыгин во время похорон, пытаясь протискаться к гробу покойного, не утерпел и сказал каламбур: «Дайте мне, господа, добраться до братца!»

* * *

Когда хоронили писателя Н. А. Полевого, его заклятый враг при жизни, знаменитый в своем роде Фаддей Булгарин вертелся около гроба и хотел было пристроиться в числе прочих, чтобы нести гроб. Каратыгин отстранил его со словами:

— Мало ты его поносил при жизни!

* * *

Брат императора Николая I, Михаил Павлович, любил острить. Однажды, когда он в присутствии Каратыгина отпустил какую-то шутку, Николай Павлович сказал, обращаясь к знаменитому актеру:

— Смотри-ка, Каратыгин, брат мой у тебя хлеб отбивает.

— Лишь бы соль не отбил, ваше величество, — нашелся Каратыгин.

* * *

По поводу какой-то драмы Каратыгин говорил: «Первое действие в селе, второе — в городе; а остальные что-то уж и вовсе ни к селу ни к городу».

* * *

Случилось однажды, что труппу артистов пригласили в какой-то загородный дворец и поместили временно в дворцовой прачечной. Каратыгин по этому поводу заметил: «Ну, что же нам обижаться? Очевидно, нас хотели поласкать» (полоскать).

* * *

Про музыку Вагнера Каратыгин выразился, послушав ее впервые: «В первый раз не поймешь, во второй — не пойдешь!»

* * *

Однажды актер Ленский в большой толпе других просителей, среди которых было много генералов, ждал и томился в приемной какого-то весьма высокопоставленного лица. Случилось, что у одного из генералов выпало перо из султана.

— Заждались генералы-то, даже линять начали! — заметил Ленский.

* * *

В какой-то пьесе на репетициях все не удавалось наладить с статистами сцену, представлявшую ропот толпы. «Как вам не стыдно, господа, не уметь изобразить ропот! — увещевал статистов актер Максимов. — При вашем жалованье вы бы должны были научиться роптать образцовым образом!»

* * *

Возвращаясь в Россию из заграничного путешествия, Федор Иванович Тютчев написал своей жене: «Я не без грусти расстался с этим гнилым Западом, таким чистым и полным удобств, чтобы вернуться в эту многообещающую грязь милой родины».

* * *

В обществе в присутствии Тютчева шел разговор о литературе. Какая-то дама сказала ему:

— Я читаю историю России.

— Сударыня, вы меня удивляете, — сказал Тютчев.

— Я читаю историю Екатерины Второй, — уточнила дама.

— Сударыня, я уже больше не удивляюсь.

* * *

Тютчев говорил:

— Русская история до Петра Великого — сплошная панихида, а после Петра Великого — одно уголовное дело.

* * *

В присутствии Тютчева словоохотливая княгиня Трубецкая без умолку говорила по-французски. Он сказал:

— Полное злоупотребление иностранным языком. Она никогда не посмела бы говорить столько глупостей по-русски.

* * *

Описывая семейное счастье одного из своих родственников, Тютчев заметил:

— Он слишком погрузился в негу своей семейной жизни и не может из нее выбраться. Он подобен мухе, увязшей в меду.

* * *

О российском канцлере князе А. М. Горчакове Тютчев сказал:

— Он незаурядная натура и с большими достоинствами, чем можно предположить по наружности. Сливки у него на дне, молоко на поверхности.

* * *

Узнав, что Горчаков сделал камер-юнкером Акинфьева, в жену которого был влюблен, Тютчев заметил:

— Князь Горчаков походит на древних жрецов, которые золотили рога своих жертв.

* * *

Князь В. П. Мещерский, издатель газеты «Гражданин», посвятил одну из своих бесчисленных и малограмотных статей «дурному влиянию среды».

— Не ему бы дурно говорить о дурном влиянии среды, — сказал Тютчев, — он забывает, что его собственные среды-приемы заедают посетителей.

Гостей князь Мещерский принимал по средам.

* * *

О председателе Государственного совета графе Д. Н. Блудове, человеке желчном и раздражительном, Тютчев сказал:

— Надо сказать, что граф Блудов — образец христианина: никто так не следует заповеди о забвении обид, нанесенных им самим.

* * *

Во время предсмертной болезни Тютчева император Александр II, до сих пор никогда не бывавший у него, пожелал навестить поэта. Когда об этом сказали Тютчеву, он смутился и заметил:

— Будет крайне неделикатно, если я умру на другой день после царского посещения.

* * *

И. С. Тургенев при случае не стеснялся чином и званием людей, которые обходились с ним невежливо. Так, однажды где-то на вечере, чрезвычайно многолюдном, Иван Сергеевич с великим трудом нашел себе в углу столик и немедленно за ним расположился, чтоб закусить. Но такая же участь постигла еще некоего маститого генерала. Он тоже безуспешно слонялся из угла в угол, отыскивая себе место. Но для него уже ровно ничего не осталось. В раздражении подошел он к сидевшему отдельно в уголке Тургеневу, в полной уверенности, что штатский испугается генерала, да еще сердитого, и уступит ему место. Но Тургенев сидел, не обращая внимания на стоявшего перед ним с тарелкой генерала. Генерал окончательно рассердился и обратился к знаменитому романисту с очень неосторожными словами:

— Послушайте, милостивый государь, какая разница между скотом и человеком?

— Разница та, — очень спокойно ответил Тургенев, продолжая свой ужин, — что человек ест сидя, а скот стоя.

* * *

При одном случае И. С. Тургенев вспомнил остроту, слышанную от Пушкина. Страдая подагрой, он обратился к какому то немцу-профессору, и тот, утешая его, сказал, что подагра «здоровая» болезнь.

— Это напоминает мне слова Пушкина, — заметил Тургенев. — Его кто-то утешал в постигшем неблагополучии, говоря, что несчастие отличная школа. «Счастие, — возразил Пушкин, — есть лучший университет».

* * *

Тургенев усиленно работал, кончая роман. А тут, как нарочно, одолели его друзья, которые не выходили от него и отрывали от работы. Стало ему, наконец, невмочь, и он уехал в какой-то маленький немецкий городок, где, он знал, русские не бывают. Остановился, конечно, в гостинице, заперся, начал усердно работать. Но докучливые люди уже поджидали его и сделали нападение, как только он явился в столовую гостиницы. Соседу за столом, по заведенному обычаю, непременно надо было знать, откуда он приехал, давно ли, долго ли рассчитывает пробыть в этом городе. Тургенев отвечал на первые вопросы с отменной краткостью, а на последний отрезал: «Три дня, пять часов и семнадцать минут!» «Как вы точно это определяете», — усмехнулся любопытный сосед и уж, конечно, пожелал узнать, от каких причин эта точность зависит. Тургенев ответил не сразу. Он на минуту как бы сосредоточился, собрался с мыслями и, наконец, спросил: «Вы о русских нигилистах слыхали когда-нибудь и что-нибудь?» Сосед отвечал утвердительно. «Так вот-с, извольте видеть: я нигилист. Там, у себя на родине, я был замешан в одно политическое дело, отдан под суд и приговорен к наказанию». — «Какому же?»— «Мне предложили избрать одно из двух— либо каторжные работы на всю жизнь, либо ссылка в ваш город на восемь дней. И вот дернуло меня выбрать последнее!» — закончил Тургенев самым мрачным тоном. После того его, конечно оставили в покое.

* * *

Известный украинский философ Г. С. Сковорода был чрезвычайно смугл лицом, почти черен, как негр, и когда ему делали на этот счет замечание, он говаривал: «Когда ж сковорода бывает белая?»

* * *

У литератора Толбина служил какой-то человек, которому однажды надо было переменить паспорт. Толбин случайно заглянул в этот паспорт и увидал там отметку: особых примет не имеется. Он сейчас же позвал человека и спросил его: как это так вышло? Неужели, дескать, у тебя нет никаких особых примет? Тот отвечал, что нет.

— Вздор, — протестовал Толбин, — что-нибудь да должно же быть! Ну вот, например, скажи, ты знаешь, кто был Гамлет, принц датский?

— Никак нет.

— Ну, вот тебе и особая примета!

И Толбин вписал в графе «особые приметы» слова: «Не знает, кто был Гамлет, принц датский».

* * *

Замечательнее всего то, что когда в обмен на старый паспорт выслали с места родины того человека новый паспорт, то и в нем эта «особая примета» значилась: «Не знает, кто был Гамлет, принц датский».

* * *

Хозяйство композитора Сергея Ивановича Танеева вела няня, деревенская женщина. Однажды старушка сказала Танееву:

— Вы бы, Сергей Иванович, снова концерт дали, а то лавровый лист кончается.

Оказалось, что лавровые венки, которые композитор получал от своих поклонников, старушка сушила, а листья раздавала знакомым для супа.

* * *

Танееву сказали о ком-то:

— Вы знаете, он часто болеет…

— Кто часто болеет, тот часто и выздоравливает, — отозвался Танеев.

Ему же сказали про кого-то, что тот пьяница.

— Ничего, — сказал Танеев. — Это не недостаток. Это скорее излишество.

* * *

Какой-то старичок, столкнувшись с известным драматургом А. Н. Островским, присмотрелся к нему и признал его за знакомого, а только никак не мог припомнить, кто это такой.

— Я Островский, — сказал ему Александр Николаевич.

— А, ну так и есть, — догадался старичок. — Я ведь тоже с острова (т. е. Васильевского, в Петербурге); я живу в 6-й линии. Значит, это мы там с вами и встречались.

И старичок предложил Островскому взять извозчика пополам с ним на остров.

* * *

Однажды А. Н. Островскому пришлось быть судьей в споре двух каких-то купцов. Они никак не могли прийти к соглашению по вопросу о том, были ли отношения между Молчалиным и Софией Фамусовой (в «Горе от ума» Грибоедова) совершенно невинные или же иные.

— Как же это вы спрашиваете о таких вещах, — попрекнул их знаменитый писатель. — Ведь София Павловна девица из честной и даже знатной семьи. Если б там и было что, и я бы, положим, знал об этом, то хорошо ли было бы с моей стороны об этом разглашать?

* * *

В последний приезд германского императора Вильгельма I в Петербург назначен был смотр войскам на Марсовом поле. Дождь лил как из ведра. Несколько сот человек очищали плац лопатами, метлами и жгли целую ночь костры. Но дождь делал свое дело, и лужи не иссякали. Утром, в день смотра, под сильным дождем император Александр II объезжал Марсово поле и, шуточно сердясь, заметил Трепову:

— Какой же ты градоначальник, Федор Федорович, если дождя унять не умеешь.

— Ваше величество, — нашелся генерал, — я только градоначальник, а не дожденачальник.

* * *

Отношения А. И. Трофимова[4] к рабочему люду были в высшей степени гуманны. Как-то раз явились к нему в камеру человек 15 штукатуров с постройки подрядчика А., возводившего пятиэтажное здание на Николаевской улице.

— Что, братцы, хорошего скажете? — обратился к ним судья, только что усевшийся к судейскому столу перед разбирательством дела.

— Да вот, жалиться пришли.

— На кого жалиться-то будете?

— Да на подрядчика нашего.

— Что же он, вздул, что ли, кого из вас?

— Чаво вздул!.. Хуже: жрать не дает.

— Нну?! Так-таки и не дает.

— Ни жрать не дает, ни деньгами не рассчитывает… Такой, прости Господи, озорник, что беда.

— А книжки-то у вас есть подрядные?..

— Есть… Вот оне…

Рабочие подали ему книжки.

— Ну, хорошо, приходите послезавтра; я вашего подрядчика вызову и заставлю его заплатить вам.

Мужики низко поклонились, но вместо того чтобы уходить, начали топтаться на месте и почесывать затылки.

— Ну, что ж вам, братцы, еще? — спросил их Трофимов.

— Да как тебе, ваше благородие, сказать? Жрать нечего, вот что! Второй день не емши ходим, а в лавке в долг не верят, — осмелился сказать один из мужиков, побойчее который.

— Так что же, денег вам, что ли, дать? — спросил судья.

— Оно, конечное дело, ежели милость твоя будет…

— А сколько вам нужно на два дня?

— Да на 15 человек на два дня, по три гривны на рыло в день…

Александр Иванович пошарил у себя в бумажнике…

— Федор! — крикнул он сторожу. — Сходи ко мне на квартиру и попроси у жены моей девять рублей для мужиков.

Рабочие получили на харчи и ушли, а через два дня Трофимов взыскал в их пользу с подрядчика всю заработную плату.

* * *

Домовладелец Щ. взыскивал с жильца 32 рубля за квартиру. Управляющий домовладельца явился на суд его поверенным.

— Как же вы взыскиваете с жильца 32 рубля, когда по квартирной книжке вам следует только 24 рубля? — спросил судья у поверенного.

— А дров-то сколько они сожгли?

— Что вы говорите? — переспросил Трофимов.

— Я говорю: а дров-то сколько они сожгли! — повторил поверенный.

— Каких одров они сожгли? Привыкли вы с домовладельцем своим с жильцов шкуры сдирать, как с одров, и мерещатся вам везде одры.

И постановил: вместо 32 рублей взыскать в пользу домовладельца Щ. только 24 рубля.

* * *

Идет дело о каком-то лисьем хвосте, якобы украденном кухаркой у какой-то свирепого вида немки.

Истицу сопровождает трактирный «поверенный», знакомый уже тут своими многими проделками.

Свидетели не подтверждают обвинения. Приходит очередь «обвинителя».

Трофимов и представляет «аблокату» слово предложением такого рода.

— Ну, что вы теперь, господин, про хвост скажете?

* * *

Позволяя себе очень многое относительно других, Трофимов отнюдь не обижался, если более находчивые люди и ему отплачивали его же монетою. Был такой забавный случай. Молодой и юркий помощник присяжного поверенного, представляя доверенность, забыл назвать в ней, как принято, свое имя, ограничившись только фамилией.

Александр Иванович прочел доверенность и сделал грубое замечание:

— А имя ваше где же? Вы знаете, чай, что овца без имени баран.

— Да, я это знаю, — вспыхнул оскорбленный адвокат, — и знаю также, что и судья без вежливости болван.

— Вот это ловко! И в рифму! — воскликнул, хохоча, Трофимов. — Хвалю и не обижаюсь. Господин поверенный, продолжайте ваше дело.

И дело продолжалось так, как будто у него никогда и не было вступительного и столь необычайного «обмена мыслей».

* * *

Судился раз адвокат за растрату денег, полученных им по исполнительному листу в пользу его доверителя.

— Да, господин адвокат, — обратился Александр Иванович к обвиняемому, — со своими блестящими способностями вы пойдете далеко-далеко… Вы не жнете и не сеете, а живете, как древние евреи жили: с разовой мечтой об… об манне…

* * *

Судился какой-то интеллигент за драку. Его спрашивает Трофимов:

— За что вы ударили господина Н.?

— За то, что он обижал моего друга, за которого я считал необходимым постоять.

— Это похвально! — одобрил судья. — Но за этого же друга теперь вам придется посидеть.

* * *

Другой «адвокатик», обеляя бесчинного богатого купца, попавшегося в драке с буфетчиком, называет своего клиента из почтения не иначе как подобострастным «они-с».

Трофимов долго слушает его с усмешкою и наконец прерывает:

— Да что вы мне все про анис да анис толкуете! Тут, батюшка, не анисом пахнет, а кутузкой!

* * *

Некий Прохоров жаловался на некую Боброву, обвиняя ее в нанесении побоев.

— Как было дело? — спрашивает у него Трофимов.

— Иду это я мимо ее дома и думаю: не зайти ли к ней по старому знакомству? И зашел. Гляжу: голова у нее повязана платком.

— Мигрень у меня была, — замечает обвиняемая.

— Осведомился я о здоровье и советую ей: вы бы, говорю, уксусом полотенце намочили бы и забинтовали бы голову. А она вдруг как размахнется — да и бац мне по уху!

— За что же? — удивился судья.

— За совет, должно быть.

— Вперед будете умнее! Она ведь не просила вашего совета?

— Не просила, но я хотел облегчить ее страдания и по доброте душевной дал ей верное средство.

— Господин судья, — говорит в свое оправдание Боброва, — когда у меня разыгрывается мигрень, так я очень нервной становлюсь.

Трофимов спрашивает у ней:

— Вы хорошо знаете Прохорова?

— Раза два с ним встречалась…

— А в гости к себе его приглашали?

— Нет, он сам пришел.

Судья говорит внушительно обвинителю:

— Являясь без приглашения в чужую квартиру, вы не могли рассчитывать на радушное гостеприимство…

— Но ведь нельзя же ни с того ни с сего драться, как это делает Боброва?

— Прежде всего, не следует туда идти, куда не приглашают.

Вызывается свидетельница, жилица Бобровой.

— Что знаете по этому делу?

— Приходит к нам Прохоров. Боброва, хотя и знакома с ним, но никакого ему внимания не оказывает, потому что голова болит. Сперва он велел уксусом мочить темя, а опосля назвал ее притворщицей. Боброва рассвирепела и крикнула: пошел вон, дурак, а не то я тебя ударю! Прохоров уткнул руки в бока и отвечает: попробуй-ка! Она опять: уходи честью, а не то приколочу, а он опять: тронь-тронь, попробуй!

— Ага! — перебивает судья свидетельницу. — Значит, он сам напрашивался на то, чтоб его ударили?

— Сам, сам! — заявляет Боброва.

Трофимов; решает дело:

«…Боброву считать по суду оправданной, потому что Прохоров побит ею по его настоянию. Из свидетельских показаний выяснилось, что он заявлял категорическое желание «попробовать» кулаков Бобровой…»

* * *

Как-то раз, в одном процессе, Трофимов ядовито уязвил адвоката.

Тот во время перерыва стал ходить по залу и, как бы ни к кому не обращаясь, произносить вслух самые нелестные эпитеты по адресу Трофимова, дабы их в то же время слышала публика.

— Про кого-то вы говорите? — спросил тот сурово.

— Вам какое дело?

— Но, по крайней мере, с кем?

— Опять не ваше дело. Сам с собою говорю.

— Охота же вам со всяким дураком болтать, — отчеканил Трофимов и вышел.

* * *

Какой-то мозольный оператор, немец, предъявил иск к сапожнику, и тоже немцу, в; 15 рублей за убытки.

Дело заключалось в том, что сапожник сделал по заказу мозольному оператору пару сапог до того узких, что тот натер себе ногу и два дня не мог из-за этого выходить из дому, вследствие чего он и просил взыскать с сапожника 15 рублей убытков.

Сапожник же подал встречный иск, требуя, в свою очередь, с мозольного оператора десять рублей за сапоги.

— Я завеем не понимай! — воскликнул оператор на суде. — Я на вас посылай сапог, а вы не взял его…

— Я не взял оттого, что ви зарезал мой сапоги и с ножницами, — ответил сапожник.

Трофимов их перебил:

— Я вижу, господа, что вы оба взялись не за свое дело: вы сапожник и, вместо того чтобы делать сапоги, делаете мозоли вашим заказчикам, а вы мозольный оператор и, вместо того чтобы резать мозоли, режете сапоги, за которые еще не уплатили денег.

И затем постановил: взыскать с мозольного оператора десять рублей в пользу сапожника.

* * *

Во время одного из заседаний какой-то мужичок, сидя на второй скамейке, заснул. Храп раздался по всей камере.

— Эй, почтенный! — крикнул Трофимов. — Вставай.

Один из слушателей, рядом сидевший с мужиком, двинул его в бок.

— А-ась? — произнес мужик, очнувшись.

— Полно спать-то, — говорит судья, — ведь ты не в итальянской опере.

* * *

Повар князя Н. обвинял лавочника в продаже недоброкачественного товара. 1

— Такую он курицу мне прислал, — докладывал повар судье, — что я чуть места не лишился.

— Что же она, тухлая?

— Совсем!

— Так вы бы ее отправили в лавку обратно?

— Конечно, отправил бы, но как на грех зашел в кухню барин в то время, когда ее только что принесли. Увидал он эту тухлую курицу и начал меня бранить: «Э, так вот ты, говорит, чем меня кормишь?»

* * *

Трофимов обращается к лавочнику:

— Как вам не стыдно держать такой товар? Ведь этой самой курицей могли подложить большую свинью… Из-за вас чуть места человек не лишился.

* * *

Разбиралось у Александра Ивановича довольно громкое дело картежников приказчичьего клуба И., К. и М., обвинявших старшину этого клуба О. за то, что он их заподозрил в шулерстве, из-за чего им запретили вход в клуб.

Один из свидетелей показал, что он сам видел, как они втроем играли в макао заодно против какого-то «пижона».

— Не заметили ли вы какой-нибудь особенности их игры? — спросил судья у свидетеля.

— Особенность, на которой их изловили, была следующая: когда «пижон» снял карты, я отлично видел, что туз бубен был внизу, а между тем туз бубен оказался в картах господина И., и образовалось таким образом у него девять очков.

— Да ведь в макао играют в две колоды, следовательно, там должны быть два бубновых туза? — спросил Трофимов.

— Один бубновый туз давно уже вышел, — заметил свидетель.

— Вот видите, господа, — обратился Трофимов к картежникам, — нельзя так неосторожно обращаться с картами… Ведь этак, пожалуй, бубновый туз может из колоды очутиться прямо на спине у банкомета.

* * *

Разбирает Трофимов дело по обвинению кучера Ежова в неосторожной езде.

— Ну что, Ежов, виноваты? — спрашивает судья.

Чтобы придать себе некоторое значение, Ежов торжественно заявляет:

— Господин судья, я кучер санкт-петербургского обер-полицеймейстера.

— Очень приятно познакомиться, а я— мировой судья 13-го участка.

* * *

Александр Иванович собирался выйти из канцелярии в камеру и начать разбор дела, как к нему подскакивает какой-то частный поверенный.

— Господин судья, будьте так добры: разберите дело Подметкина и Оглоблевой первым!..

— Что ж это вы так торопитесь?

— Ах, да это такое несчастное дело!.. Я не рад, что и взялся-то за него… То одна сторона откладывает, то другая… Семь месяцев тянется, а все не может разрешиться.

— Какой же вы, однако, нетерпеливый!.. Ну, отчего бы не подождать еще два месяца?..

— Зачем-с? — удивленно вытягивает физиономию адвокат.

— А затем, что девять месяцев — как раз срок правильного разрешения от бремени.

* * *

Швейцар тульского поземельного банка Дмитриев взыскивал с подрядчика Вейера 18 рублей убытков. Обстоятельство дела заключалось в том, что рабочие Вейера несли однажды по лестнице, ведущей в тульский банк, большой деревянный ящик с различными механическими предметами. Швейцар, растворив широкие двери роскошной парадной лестницы, впустил рабочих с ящиком через парадный вход. Но тут случилась маленькая неприятность. Не успели рабочие взобраться на первую площадку, тяжелый ящик выпал у них из рук и разбил мраморную плиту лестницы. Хозяин дома Лихачев вычел из жалованья швейцара 18 рублей за порчу лестницы. Требование это со стороны домовладельца мотивировано было тем, что швейцар не должен был пускать рабочих через парадный ход с тяжеловесной ношей. Вследствие этого вычета Дмитриев предъявил иск к Вейеру как к лицу, нанимавшему рабочих, не умеющих исполнять порученное им дело.

* * *

При разборе дела Трофимов спрашивает истца:

— Директору банка о вычете из своего жалованья вы не говорили?

— Говорил-с, только они этого во внимание не принимают. Нам, говорят, не из чего платить убытки за других.

— Да ведь ящик-то для них несли?

— Для них, а все же они на себя не принимают убытка…

— Вы сколько получаете жалованья?

— Восемь рублей.

— Немного! Ну а директор банка сколько получает?

— Да сказывают, будто двенадцать тысяч в год.

— Да, вы намного меньше его получаете, и за это придется платить вам.

— Нельзя ли как-нибудь, господин судья…

— Нельзя-с, — перебивает его Трофимов, — я не виноват, что вы не директор банка.

— А как насчет Вейера?

— Э, голубчик, банковским директорам и веера не нужно, потому что их совесть не требует того, чтобы ее прикрывали.

* * *

Какая-то невзрачная личность обвиняла какого-то господина Каплуна в оскорблении.

— Сильно Каплун вас обидел? — спрашивает Трофимов у обвинителя.

— Страсть как! А самое главное — совсем понапрасну… Уж вы его, господин судья, по закону…

— Не беспокойтесь, — говорит мировой, — этот Каплун запоет у меня петухом!

И затем за неявкою ответчика постановил заочный приговор, которым присудил Каплуна к аресту.

* * *

Разбиралось такое дело.

В дождливую погоду какой-то господин в чиновничьей фуражке кричал изо всех сил кондуктору дилижанса:

— Стой! Стой!

Дремавший в это время на козлах своей пролетки извозчик тоже крикнул с очевидной насмешкой:

— Остановись, курятник! Прими к себе мокрую курицу!

Чиновник обиделся, ударил извозчика палкой по спине и привлек его еще к суду за оскорбление.

Трофимов спрашивает чиновника:

— Вы за что, собственно, обиделись на извозчика?

— За его фразу «мокрая курица».

— Первая половина этой фразы совершенно правильна: тогда был проливной дождь, а у вас в руках была палка, а не зонтик. Следовательно, вы были мокры. За слово «курица» я бы, пожалуй, его наказал, но так как вы дрались на улице совсем не как мокрая курица, а как разъяренный петух, то я его наказанию за это не подвергаю, а вас штрафую на три рубля за драку в публичном месте.

* * *

Александр Иванович вообще недолюбливал «ходатаев», которые в его камере всегда нехорошо себя чувствовали. Правое дело в 13-м участке выигрывалось и без «аблокатов», а в неправом они были лишние, потому что на чуткого и дальновидного судью никакие искусные казуисты не могли действовать.

Какой-то, например, ходатай неотвязно пристает к Трофимову с требованием отвода, очевидно, не понимая юридического смысла последнего. Трофимов не выдержал:

— Вы, господин, верно, из кавалеристов будете?

— Что вы хотите этим сказать, господин судья?

— Да то, что вы, очевидно, судебный отвод смешиваете с отводом… лошадей с водопоя?

* * *

К числу остроумных приговоров Трофимова принадлежит и следующий.

На Николаевской улице имел мясную лавку купец Жуков. Однажды сидел Жуков у себя в лавке и за стаканом чая разговаривал с соседом своим, Иваном Чистовым. Договорились они до того, что поспорили, а поспоривши, повздорили до того горячо, что Жуков плюнул Чистову в физиономию, а Чистов, не желая, вероятно, оставаться в долгу перед Жуковым, плеснул ему в лицо целый стакан горячего чая. Оба приятеля почли себя оскорбленными и подали мировому судье каждый отдельную жалобу, обвиняя друг друга в оскорблении.

Разобрав дело, Трофимов сделал постановление.

«Принимая во внимание, что плевок, брошенный человеку в физиономию, выражает презрение к нему и, обесчещивая личность, приносит этому человеку более обиды, чем если опрокинуть на его физиономию целый кипящий самовар, и руководствуясь 119 ст. устава уголовного судопроизводства, определяю: Чистова и Жукова, по взаимности их оскорбления, считать по суду оправданными».

* * *

Какой-то субъект, обвинявшийся в уголовном проступке, замечает Трофимову с раскаянием в голосе:

— Ах, господин судья, господин судья! Поверите ли, в это подлое дело я попал против воли.

— Охотно верю, — отвечает в тон Трофимов, — и при этом я убежден, что вы и в тюрьму попадете против воли.

Только что Александр Иванович вызвал к судейскому столу спорящие стороны, на улице вдруг послышался грохот и звон колокольчика. Мчались пожарные.

Трофимов быстро поднялся с места и, направляясь к окну, сказал:

— Суд пошел смотреть на пожарных.

Прошло около минуты, кто-то из публики вслух высказался о неуместности подобного поступка со стороны судьи. Трофимов, продолжая глядеть в окно, крикнул сторожа, тоже весьма популярного благодаря Александру Ивановичу:

— Федор, скажи ты мне: я судья?

— Кх!.. Так точно, судья-с!

— Ну а как ты думаешь, человек я или нет?

— Известное дело, настоящий человек.

— Стало быть, мне могут быть присущи привычки и невинные капризы?

— Конечно, могут.

— Иди на место! А теперь суд возвращается к разбору дел! — торжественно произнес Александр Иванович, усаживаясь в кресло.

* * *

Судится содержатель съестной лавки за недозволенную продажу крепких напитков.

Обвиняемый говорит в свое оправдание, что водку он не продавал, а угощал ею своих знакомых посетителей в праздник в знак своего к ним расположения как к постоянным своим покупателям.

Свидетели дают показания в пользу торговца, делавшего им поблажки, то есть отпускавшего им водку в то время, когда погреба и кабаки были закрыты по случаю праздничного дня.

— Как же он угощал вас, — допытывался судья у свидетелей, — целую бутылку вам отдал во владение или угощал рюмками?

Сметливый свидетель ответил:

— Одним словом, задарма. Мы как пришли, значит, к нему да и говорим: «Потому как ты от нас много наживаешь, так за это самое ставь нам угощение». Он и поставил.

— А велика ли бутылка была?

— Обыкновенная — штоф.

— И что же? Поди, всю бутылку вы выпили?

— Зачем всю? Кто сколько мог: кто рюмку, кто две… по плепорции… Немного даже осталось, так, поменьше половины.

— А твердо помнишь, что осталось?

— Очень даже твердо.

Спрашивает Трофимов у другого свидетеля:

— Когда лавочник угощал тебя водкой, в бутылке что-нибудь оставалось?

— Оставалось…

Подтвердил это и третий.

— Ага! — воскликнул многозначительно Трофимов и сделал такую остроумную резолюцию: «Из свидетельских показаний ясно устанавливается факт, что содержатель съестной лавки занимался недозволенной продажей крепких напитков. Что он водку продавал, а не угощал ею, видно из того, что бутылка не была опорожнена до дна. Принимая во внимание, что русский человек, когда его угощают водкой, выпивает ее до последней капли, приговариваю мещанина Н. к штрафу» и т. д.

* * *

При поимке контрабанды у сухопутной таможни случилось быть князю Воронцову генерал-губернатору Новороссийского края, и помещику Т.

— Как эти дураки не могут изловчиться, — заметил Т., указывая на контрабандистов. — Нет ничего легче, как провести таможенных.

— Наоборот, нет ничего труднее, — поправил его управляющий таможней.

— Я провезу на десять тысяч рублей товара, и вы меня не поймаете, — сказал помещик. — Даже скажу вам, в какое именно время провезу.

— Каким образом? — недоверчиво спросил его Воронцов.

— А уж это мое дело!

— Я с вами какое угодно пари готов держать, что ровно ничего не провезете.

— А вот увидим!.. На пари согласен и я: ставлю свое имение, стоящее пятьдесят тысяч, — предложил помещик.

— Я отвечаю: сто тысяч рублей! — сказал Воронцов.

При свидетелях ударили по рукам. Управляющий таможней дивился смелости и риску Т. и предвещал ему верный проигрыш.

— Ну, так когда же вы провезете контрабанду? — спросил Воронцов, улыбаясь.

— Послезавтра, в двенадцать часов дня, — ответил спокойно помещик.

— А что вы повезете? — осведомился управляющий таможней.

— Блонды, кружева, бриллианты…

— На десять тысяч?

— Ровно.

В назначенный день и час в таможню пришел князь Воронцов в сопровождении многих одесских аристократов, пожелавших взглянуть на хитрую проделку помещика Т.

Ровно в двенадцать часов к таможне подъезжает в коляске Т. Начинается обыск.

Т. уводят в отдельную комнату, раздевают его, совершенно и тщательно осматривают каждую складку его платья и белья, но ничего не находят. Такому же строгому обыску был подвергнут и кучер его, но и он не заключал в себе ничего контрабандного. Приступили к экипажу, выпороли всю обивку его — ничего.

Все с замиранием сердца ожидали результата.

— Мы разрубим ваш экипаж, — сказал Воронцов помещику.

— Рубите, — согласился последний, — но с условием, если ничего не найдете, то уплатите за него полтора целковых.

Разрубили экипаж на куски — тоже ничего. Управляющий таможней даже гривы и хвосты лошадей осмотрел, но и в них, к своему огорчению, ничего не обрел.

— Ну что, кончили осмотр? — спрашивает помещик, победоносно поглядывая на толпу.

— Кончили, — уныло отвечали таможенные чиновники.

— И ничего не нашли?

— Ничего.

— Теперь можно показать контрабанду?

— Что ж… показывайте…

* * *

Помещик подзывает к себе белую мохнатую собачонку, прибежавшую за его экипажем, а во время обыска спокойно спавшую у письменного стола управляющего таможней, и просит подать ему ножницы, с помощью которых он распарывает своего пуделя вдоль спины. Что же оказывается? Навертел он на простую дворняжку дорогих кружев, блонд, а между ними наложил дорогих и бриллиантовых вещей и зашил ее туловище в шкуру пуделя, ноги же, хвост и голову искусно выкрасил белой краской. Пари, разумеется, было им выиграно.

* * *

Однажды является к И. Д. Путилину[5] солидный господин с выражением испуга на лице и рекомендуется провинциалом, приехавшим на короткий срок в столицу по делам.

— Чем могу служить? — спрашивает Иван Дмитриевич.

— Меня направили к вам из полицейского участка, где я хотел было сделать заявление о странном явлении…

— Объясните.

— Меня кто-то мистифицирует самым необыкновенным образом. Представьте, изо дня в день я приношу домой в своих карманах массу различных предметов: кошельков, бумажников, портсигаров, носовых платков и пр. Как все это попадает ко мне, я не могу себе представить. История таинственная и непостижимая.

— Кошельки и бумажники с деньгами?

— И даже с деловыми бумагами.

— Давно ли вы проживаете в Петербурге?

— Да уж с неделю…

— А когда началась нагрузка ваших карманов?

— Сегодня третий день… Да вот, кстати, не угодно ли вам удостовериться наглядным образом в правдивости моих слов…

Провинциал опустил руку в карман своего пальто и вытащил несколько кошельков.

— Я вышел из дому с совершенно порожними карманами, прошел через Гостиный двор, по Невскому до вас и… как видите, с большой прибылью.

Путилин на минуту задумался и после небольшой паузы воскликнул:

— Вы имеете дело с мазуриками! Они принимают вас за «своего»…

— Как? — ужаснулся провинциал. — Неужели моя наружность носит такой преступный отпечаток?

— Успокойтесь! В этом лежит какое-то недоразумение… Или вы на кого-нибудь из них похожи, и они впопыхах в вас обознаются, или у вас имеется случайно какой-нибудь их условный знак, очень часто, однако, изменяющийся…

— Я вот весь налицо, — произнес провинциал, позируя перед Путилиным. — Рассмотрите, что во мне есть подозрительного?

— Кажется, ничего такого, действительно… однако, расскажите, всегда ли, то есть каждый ли ваш выход из дому сопровождается такими результатами?

— Вот только вчера вечером во время пребывания в «Семейном саду» этого не было, а то постоянно… Вчера же я явился домой не только без «добычи», но даже лишился собственного портсигара, очень искусно вытащенного из жакета.

— Ага! Могу вас утешить: не ваша наружность смущает петербургских карманников. Для меня становится очевидным, что вы носите или имеете на себе что-нибудь, служащее мошенникам последним «паролем».

Путилин не ошибся. Когда он стал подробнее расспрашивать посетителя, то оказалось, что в увеселительном саду он был в шляпе, а не в той фуражке, приобретенной три дня тому назад, в которой он фланировал по людным улицам столицы и в которой он явился в сыскное отделение.

Иван Дмитриевич эту фуражку, по-видимому, имевшую условное значение у воров, оставил у себя.

В этот же день он совершил в ней прогулку по тесным проходам Гостиного двора и… нашел в своих карманах несколько украденных вещей, но, однако, ни одного вора поймать не мог, несмотря на свою ловкость и опытность. Они оказались тоже не менее ловкими…

Узнав, где куплена провинциалом эта фуражка, Путилин произвел следствие и обнаружил, что какие-то неизвестные лица принесли в шапочную мастерскую, помещавшуюся на Екатерининском канале, против Казанского собора, собственной материи и приказали сшить по собственному фасону несколько десятков фуражек. Из оставшегося клочка материи шапочник сделал лишнюю фуражку, которую продал отдельно тоже неизвестному лицу.

На другой день большая половина карманников была переловлена. Их забирали прямо по «фуражкам».

Путилин задумал еще раз сделать прогулку в «мазурнической фуражке», но на этот раз его надежды не увенчались успехом. Возвратясь же домой, он нашел в кармане одну лишь лаконичную записку: «Не проведешь! Шалишь! Довольно уж какой-то мошенник попользовался нашим добром. Поработали на него дня три — довольно. Пусть это будет нашим наказанием, а тебе не попадемся!»

И точно. Другая половина жуликов вовремя сбросила с себя предательскую фуражку.

Отъявленный вор сидел в тюрьме, отбывая наказание, и тосковал о свободе. Вдруг в голову его запала идея.

— Погуляю, покучу! — сказал он товарищам по неволе.

— До сроку? — недоверчиво переспрашивали те.

— В скорейшем времени.

— Сбежишь, что ли?

— Зачем? Буду гулять самым честным образом и даже на казенный счет.

Кто-то даже рискнул с ним поспорить. Действительно, вор надумал способ, благодаря которому получил дня на три относительную свободу и действительно на казенный счет вволю пображничал.

Способ оказался незамысловатым. Заявляет он тюремному начальству, что будто бы знает одну преступную тайну, которую может поведать только сыскной полиции. Сообщили относительно этого Путилину. Путилин приказал доставить молодца для личного допроса. Доставили.

— Ну, что имеешь сказать мне? — спрашивает начальник сыскной полиции, предвкушая раскрытие какого-нибудь сложного преступления, по какому-либо исключительному случаю ускользнувшего от бдительного внимания его.

— Я знаю, где делают деньги.

Иван Дмитриевич насторожился.

— Где?

— Да уж знаю.

— Кто?

— Многие… всех не упомнишь.

— Как же ты можешь их узнать?

— Очень просто: встречу и укажу.

Уговорились, что вместе с вором в поиски отправится один из агентов, которому тот обнаружит ведомых ему преступников. Впрочем, помимо агента для надзора за самим доносчиком был прикомандирован переодетый полицейский.

— Только вот мое первое условие, — заявил вор Путилину, — чтоб исправлена моя одежда была, потому что очень пообносился. Да, окромя того, может, в хорошие места заходить придется, куда только в чистом платье допускают.

Отвели его на рынок, переодели. Затем он с агентом начинает переходить из трактира в трактир. Всюду угощается и не задумывается перед издержками. За все, по поручению начальника, расплачивается, конечно, агент.

К вечеру, когда добрая половина «питейных заведений» ими была обойдена, вор сказал своему спутнику, неоднократно уже выражавшему нетерпение:

— Ну, что делать? Как назло, никого не повстречали!.. Может, завтра посчастливится.

На другой день снова началось трактирное мытарство, но также безуспешно.

— Уж не наврал ли ты? — усомнился агент. — Кажется, напрасно вводишь нас в заблуждение.

— Жизнь надоела мне, что ли? — ответил доносчик. — Знаю ведь я, что за клевету и обман полагается наказание.

На третий день стал сомневаться и сам Путилин. Призвал он вора к себе и говорит:

— Если ты сегодня же не наведешь на след преступников, плохо тебе будет! Так ты и знай!

— Да уж коли сказал, что укажу, где делают деньги, так укажу!

— Пьянствуешь только, шатаясь по трактирам.

— Это уж так беспременно следовает, чтобы найти кого нужно…

Через день терпение Путилина истощилось. Приказал он было водворить обратно в тюрьму ловкача, но тот категорически заявил:

— Нет уж, ваше превосходительство, пока не покажу места, где делают деньги, в тюрьму не пойду Я, слава тебе Господи, не подлец какой-нибудь и начальству облыжничать никогда себе не дозволю.

— Врешь все! Ничего ты не знаешь.

— Уж коли такое недоверие на мой счет, то нежелательно ли вам персонально со мной поехать на Фонтанку. Сейчас же укажу.

Поехал с ним сам Путилин. По дороге он расспрашивает его:

— Кто же делает деньги?

— Разный народ. Есть и простые, есть и чиновники, генералы тоже… Много там разных сословий.

Подъезжают к Египетскому мосту.

Завидя здание «изготовления государственных бумаг», вор указал на него рукой и серьезно сказал Путилину:

— Вот где делают деньги, ваше превосходительство!..

Такой неожиданный финал так смутил Ивана Дмитриевича, что он не знал, чем закончить эту неосторожную шутку тюремного арестанта… Однако она прошла без последствий.

* * *

Путилин как-то приходит к своему приятелю и не застает его дома.

— Как прикажете о вас доложить? — спросил встретивший его слуга.

— Подай мне кочергу, — сказал Путилин.

Слуга, недоумевая, вручил ему большую железную кочергу. Путилин без всякого усилия связал ее двумя узлами и отдал пораженному лакею, приказав:

— Когда приедет домой барин, подай эту мою визитную карточку, он разберет, кто был.

* * *

Отец писателя Владимира Александровича Соллогуба однажды, прогуливаясь в Летнем саду со своей дочерью, девушкой поразительной красоты, повстречался с одним знакомым, очень самоуверенным и очень глупым.

— Скажи, пожалуйста, — воскликнул знакомый, — как это случилось? Ты никогда красавцем не был, а дочь у тебя такая красавица?

— Это бывает, — отвечал Соллогуб. — Попробуй-ка, женись: у тебя, может быть, будут умные дети.

* * *

Русский ученый Климент Аркадьевич Тимирязев в 1877 году посетил Дарвина. Разговаривая с Тимирязевым, Дарвин спросил:

— Вы не знаете, почему это немецкие ученые так ссорятся между собой?

— Вам это лучше знать, — ответил Тимирязев.

— Но я никогда не был в Германии, — удивился Дарвин.

— Зато вы автор борьбы за существование в природе. Видимо, в Германии развелось слишком много ученых. И всем им не хватает места, — ответил Тимирязев. — Это прекрасная иллюстрация к вашей теории.

* * *

Однажды молодому студенту, страстно желавшему научиться красноречию, кто-то посоветовал послушать лекции Тимирязева и профессора Н.

— Как вы можете называть эти имена вместе? — возмутился студент. — Великий Тимирязев, а рядом — косноязычный и бездарный профессор Н.?

— Вот то-то и есть, — ответили ему. — У Тимирязева вы научитесь, как надо говорить, а у профессора Н. — как говорить не надо.

* * *

В 1892 году Д. И. Менделеев стал ученым хранителем Палаты образцовых мер и весов. Для повышения точности взвешивания в России требовалось немало денег. Ходатайство же о выделении денег застревало в министерстве финансов.

Как-то Менделеев узнал, что его Палату посетит великий князь Михаил, и приказал и без того тесные лаборатории загромоздить всяким хламом. Из подвалов вытаскивались негодные тяжелые станки и железные болванки.

— Под ноги! Под ноги! — командовал Менделеев. — Надо, чтоб спотыкались.

Встретив великого князя, Менделеев повел его по зданию, то и дело покрикивая:

— Не туда-с! Налево-с! Не извольте оступиться! Тесно у нас…

…И через некоторое время деньги были получены.

* * *

Как-то Менделееву принесли корректуру одной из его статей, подписанную его полным титулом. Менделеев посмотрел, засмеялся и сказал:

— Нельзя печатать: титул длиннее, чем у царя.

И действительно, Менделеев был членом нескольких десятков академий и научных обществ мира!

* * *

В свободное время Менделеев любил переплетать книги, делать чемоданы. Однажды, когда ученый покупал необходимые ему материалы, кто-то, увидя бородатого Менделеева, спросил продавцах: кто это такой?

— Как же, его все знают, — ответил продавец. — Известный чемоданных дел мастер Менделеев.

* * *

Когда Александр Иванович Куприн жил в Одессе, местный репортер захотел у него взять интервью и спросил, где бы он мог встретиться с писателем. Куприн внимательно посмотрел на репортера и ответил:

— Приходите, пожалуйста, завтра в Центральные бани не позже половины седьмого. Там встретимся и обо всем поговорим.

На другой день вечером, сидя нагишом в бане перед голым репортером, Куприн изложил ему свои литературные взгляды и творческие планы на будущее. Интервьюер остался доволен встречей и ответами писателя.

— И как тебе пришла в голову такая странная идея — давать интервью в бане? — спросил у Куприна один из его приятелей.

— Почему же странная? — засмеялся Куприн. — Все дело в том, что у репортера были такие грязные уши и ногти, что нужно было воспользоваться редкой возможностью снять с него грязь.

* * *

Очень любопытствующая дама однажды попросила Александра Степановича Попова рассказать ей о том, как работает трансатлантический кабель.

Попов подробно и обстоятельно объяснил ей принципиальную схему работы этого средства межконтинентальной связи. Дама поблагодарила радиофизика за любезный рассказ и сказала:

— Должна вам сказать, дорогой, что мне приходилось разговаривать со многими замечательными учеными, но никто так просто, доступно и так интересно не говорил со мной, как вы. Ваш обстоятельный рассказ мне очень и очень понравился. Но у меня не совсем ясным остался один вопрос. Скажите, дорогой, почему же из Америки к нам в Европу телеграммы приходят сухими?

* * *

Однажды Константин Сергеевич Станиславский, играя в «Трех сестрах» роль полковника Вершинина, представился Василию Васильевичу Лужскому, игравшему Андрея Прозорова: «Прозоров».

Лужский от неожиданности поперхнулся и ответил сдавленным голосом:

— Как странно — я тоже.

* * *

Ольга Леонардовна Книппер-Чехова прожила более 90 лет и отличалась живым нравом. Лужский назвал ее так: «Беспокойная вдова покойного писателя».

* * *

Как известно, первым народным комиссаром просвещения после революции был Анатолий Васильевич Луначарский. Свою государственную деятельность он совмещал с творческой, сочиняя пьесы, открывал многие высокие собрания и конференции, писал предисловия… Всеядность наркома дала повод поэту Александру Архангельскому сказать по этому поводу:

О нем не повторю чужих острот, Пускай моя звучит свежо и ново: Родился предисловием вперед И произнес вступительное слово.

* * *

В двадцатые годы в Театре Революции шла пьеса наркома просвещения Луначарского «Бархат и лохмотья». В этой довольно слабой пьесе играла жена Луначарского Наталия Розенель. Посмотрев спектакль, Демьян Бедный написал:

Ценя в искусстве рублики,

Нарком наш видит цель:

Дарить лохмотья публике,

А бархат — Розенель.

Эпиграмма Демьяна Бедного скоро дошла до наркома-драматурга, и он не замедлил ему ответить:

Демьян, ты мнишь себя уже Почти советским Беранже. Ты, правда, «б», ты, правда, «ж». Но все же ты — не Беранже.

* * *

На одном из диспутов на политическую тему Луначарский привел высказывание Ленина. В этот момент какая-то экспансивная слушательница закричала из зала:

— Ленин никогда этого не говорил!

— Вам, мадам, он этого не говорил, а мне говорил, — спокойно парировал Луначарский.

* * *

Когда известному геологу Леониду Ивановичу Лутугину предлагали стать директором или членом правления того или иного акционерного общества, он, будучи человеком бескорыстным и честным, всякий раз отшучивался:

— Куда уж мне теперь, господа! Жить осталось мне, знаете, мало! Нахапать много, пожалуй, за оставшиеся годы не успею, а свой некролог непременно испорчу!

* * *

Как-то раз к Ивану Петровичу Павлову зашел в лабораторию принц Ольденбургский и стал уговаривать его отправиться к нему во дворец, где должен был быть необыкновенный спирит, который-де заставит Павлова изменить свое отрицательное отношение к подобного рода «чудесам». Павлов отнекивался, говорил принцу, что спиритизм — это шарлатанство, но потом согласился.

Когда его представили спириту, тот сразу же стал величать Ивана Петровича гением.

— Вот видите, — шепнул Павлову принц, — он сразу понял, кто вы.

— Что ж тут удивительного, — ответил Иван Петрович. — Кругом все в мундирах, в орденах, в лентах, а я в простом пиджаке, но мне все оказывают внимание.

* * *

В 1917 году, когда шла первая мировая война, русский композитор Игорь Федорович Стравинский посетил Рим и Неаполь. Эта поездка была отмечена знакомством с Пабло Пикассо, с которым у него установилась тесная дружба. При возвращении композитора в Швейцарию таможенники, проверяя багаж, обнаружили странный на их взгляд документ.

— Что это за рисунок? — спросил таможенник у Стравинского, рассматривая циркульные линии, углы и квадраты.

— Мой портрет работы Пикассо.

— Не может быть. Это план!

— Да, план моего лица и ничего более.

Тем не менее ретивые таможенники конфисковали рисунок, решив, что это замаскированный план какого-то стратегически важного сооружения.

* * *

Будучи проездом в Нью-Йорке, Стравинский взял такси и с удивлением прочитал на табличке свою фамилию.

— Вы не родственник композитора? — спросил он у шофера.

— Разве есть композитор с такой фамилией? — удивился шофер. — Впервые слышу. Стравинский — фамилия владельца такси. Я же не имею ничего общего с музыкой. Моя фамилия — Пуччини.

* * *

Хорошо знавшая в годы эмиграции писательницу Тэффи — красивую и остроумнейшую женщину — поэтесса Ирина Одоевцева вспоминала:

— Женские успехи доставляли Тэффи не меньше, а возможно, и больше удовольствия, чем литературные. Она была чрезвычайно внимательна и снисходительна к своим поклонникам.

— Надежда Александровна, ну как вы можете часами выслушивать глупые комплименты Н. Н.? Ведь он идиот! — возмущались ее друзья.

— Во-первых, он не идиот, раз влюблен в меня, — резонно объясняла она. — А во-вторых, мне гораздо приятнее влюбленный в меня идиот, чем самый разумный умник, безразличный ко мне или влюбленный в другую дуру.

* * *

Какая-то пациентка спросила С. П. Боткина:

— Скажите, доктор, какие упражнения самые полезные, чтобы похудеть?

— Поворачивайте голову справа налево и слева направо, — ответил Боткин.

— Когда?

— Когда вас угощают.

* * *

Однажды мать будущего знаменитого физика Петра Николаевича Лебедева, в ту пору еще студента, получила от сына странное письмо, сильно ее взволновавшее.

«А у меня новорожденная: кричит, бунтует, ничьего авторитета не признает, — писал ей холостой сын. — Я, слава Богу, уже оправился, совершенно здоров и хожу в институт. Крестным был профессор Кундт, он пришел в некоторое взвинченное настроение, когда я преподнес ему новорожденную…»

Только в конце письма выяснилось, что новорожденной была… некоторая «идея относительно электричества». Госпожа Лебедева спокойно вздохнула.

* * *

Лебедев был врагом бесплодной эрудиции.

— Мой книжный шкаф, — говорил он, — набит знаниями гораздо больше меня, однако не он физик, а я.

* * *

Во МХАТе шел «Юлий Цезарь» Шекспира. По ходу спектакля статист должен был вынести свиток и отдать его К. С. Станиславскому, игравшему роль Бруга. Статист куда-то исчез. Тогда В. И. Немирович-Данченко велел срочно переодеть рабочего сцены и заменить им статиста.

Рабочий вышел на сцену со свитком и громким голосом сказал, обращаясь к Станиславскому:

— Вам, Константин Сергеевич, вот тут Владимир Иванович передать чегой-то велели…

* * *

Немирович-Данченко был в Большом театре на балете Асафьева «Пламя Парижа». Рядом с ним сидел пожилой и, видно, впервые попавший на балетное представление человек. Он восторженно воспринимал все, что происходило на сцене, и удивлялся только: оперный театр, а совсем не поют.

— Почему же это? — обратился он к сидящему рядом Немировичу-Данченко.

Владимир Иванович терпеливо объяснил ему, что балет — особый жанр, в котором только танцуют. Но в это время хор запел «Марсельезу»! Человек взглянул в лицо Немировичу-Данченко, укоризненно покачал головой и произнес:

— А ты, видать, вроде меня — первый раз в театре-то!

* * *

Рассказывают, что Немирович-Данченко молодому драматургу, жаловавшемуся на отсутствие хороших тем, предложил такую: молодой человек, влюбленный в девушку, после отлучки возобновляет свои ухаживания, но она предпочитает ему другого, куда менее достойного.

— Что это за сюжет? — покривился драматург. — Пошлость и шаблон.

— Вы находите? — сказал Немирович-Данченко. — А Грибоедов сделал из этого недурную пьесу. Она называется «Горе от ума».

* * *

Находясь в обществе молодых поэтов, Михаил Светлов никогда не подчеркивал своего превосходства. Однажды один молодой человек, неправильно понявший светловскую простоту, стал называть его «Миша».

— Что вы со мной церемонитесь, — сказал ему Светлов, — называйте меня просто — Михаил Аркадьевич.

* * *

Литфонд долго не переводил Светлову денег. Заждавшись, после многих напоминаний из Ялты он послал директору такую телеграмму: «Вашу мать беспокоит отсутствие денег».

* * *

На писательском собрании прорабатывали пьесу, перед этим обруганную в одной центральной газете. Доклад делал критик, известный своим разгромным стилем. Светлов печально заметил:

— Вы знаете, кого напоминает мне наш докладчик? Это тот сосед, которого зовут, когда надо зарезать курицу.

* * *

Об одном поэте Светлов сказал:

— Он как кружка пива — прежде чем выпить, надо сдуть пену.

* * *

По поводу своей сутулости Светлов часто шутил:

— Что такое знак вопроса? Это состарившийся восклицательный.

* * *

На светловском юбилее было оглашено письмо отсутствовавшего по причине болезни Вениамина Каверина, в котором он писал: «Я завидую не только таланту Светлова, но и его удивительной скромности. Он, как никто, умеет довольствоваться необходимым».

— Мне не надо ничего необходимого, — возразил Светлов, — но я не могу без лишнего.

* * *

Светлов стойко и мужественно умел переносить невзгоды и почти никогда не жаловался. Он всегда отшучивался и говорил:

— Счастье поэта должно быть всеобщим, а несчастье — обязательно конспиративным.

* * *

О двух маститых литературоведах Светлов как-то сказал в кругу писателей:

— Когда я их читаю, никак не могу понять, стоит ли мне читать книги. Все равно что по котлете представить, как выглядела живая корова, из которой эта котлета сделана.

* * *

Прогуливаясь по морскому пляжу и обозревая распростертые на песке фигуры загорающих, Светлов сказал:

— Тела давно минувших дней…

* * *

В 1956 году Светлова вызвали в МГБ в связи с посмертным пересмотром дела одного из поэтов. Следователь спросил:

— Знали ли вы этого поэта? Что вы можете о нем сказать?

— Знал. Он был хорошим поэтом и настоящим коммунистом.

— Как? Ведь он был троцкистом и за это посажен.

— Нет, это я был троцкистом, — сказал Светлов. — А он был настоящим коммунистом.

Следователь растерялся, попросил у Светлова пропуск, подписал его и сказал:

— Идите, идите…

* * *

На литературном вечере после чтения стихов Светлов отвечал на многие записки. Несколько записок он оставил без ответа.

— Почему вы отвечаете не на все записки? — раздался голос из зала.

— Если бы я мог ответить на все вопросы, — сказал Светлов, — мне бы стало неинтересно жить.

* * *

Светлов, написав стихи, тут же читал их кому-нибудь. Если поблизости никого не было, звонил по телефону. Звонил иногда среди ночи.

Друг Светлова, разбуженный однажды ночным звонком, спросил его:

— А ты знаешь, который час?

— Дружба — понятие круглосуточное, — ответил Светлов.

* * *

Утверждая простоту как высшую форму искусства, Светлов сказал:

— В каждом изысканном блюде есть привкус. А у ржаного хлеба есть вкус, но привкуса нет.

* * *

Студент Литературного института защищал дипломную работу — читал морские стихи из своей книги. Выступая с критикой этих стихов, Светлов сказал:

— От моря можно брать ясность, синеву, грозность… Но зачем брать воду?

* * *

Об одном поэте, вокруг которого была создана чрезмерная рекламная шумиха, Светлов сказал:

— У него весь пар уходит на свистки, а не на движение.

* * *

Был день выплаты гонорара. Светлов пришел в издательство. Выяснилось, что ему ничего не причиталось. Глядя, как другие писатели получают деньги, Светлов сказал:

— Давно не видел денег. Пришел посмотреть, как они выглядят.

* * *

Как-то Л. О. Утесов почувствовал недомогание. Обратился к врачам, начались, как водится, анализы, исследования, рентгены. На первых порах они ничего не дали. И тогда распространился слух, что у Утесова рак… Только спустя некоторое время было обнаружено, что Утесов проглотил рыбную кость.

И когда кто-то из друзей Леонида Осиповича справлялся о его здоровье, он отвечал:

— Не беспокойся, пожалуйста, у меня не рак. У меня, знаешь ли, рыба.

* * *

Физику Оресту Даниловичу Хвольсону, члену-корреспонденту Академии наук СССР, присвоили звание почетного академика. Поздравляя маститого физика, кто-то из его коллег спросил:

— Ну, теперь-то вы довольны?

— Конечно, я рад, — отвечал Хвольсон, — но должен заметить, что между академиком и почетным академиком такая же разница, как между значением слов «государь» и «милостивый государь».

* * *

В одном из спектаклей Саратовского драматического театра замечательный артист Борис Андреев исполнял роль Тараса Бульбы, но в сцене, когда он готовится застрелить сына Андрия, ружье Тараса не срабатывает. Человек за сценой, который производит звуки выстрелов, отчего-то замешкался. Андреев, нацелив ружье, говорит известные слова:

— Я тебя породил, я тебя и убью… Но ружье молчит.

Андреев повторяет:

— Я тебя породил, так я же тебя и убью… Ружье молчит.

Звуковика растормошили, раздался выстрел, но слишком поздно. Андреев уже успел зарубить Андрия саблей.

* * *

После долгого дня съемок, накануне выходных, Борис Андреев, большой любитель хорошо выпить и закусить, с удовольствием сообщает коллегам:

— Не знаю как вы, а я иду в ресторан на праздничный ужин.

— Надеюсь, в приятном обществе, — бросает реплику кто-то из актеров.

— Я и жареный гусь!

— Ух, ты! И что, ты справишься с ним в одиночку?

— Зачем же в одиночку, — говорит Борис Андреев. — Не в одиночку, а с картошкой, капустой, овощами…

* * *

Беседуя с Бондарчуком, некто повторил известную фразу о том, какая легкая судьба всякого актера — однажды утром проснулся и узнал, что стал знаменитым.

— Уважаемый, — сказал ему Сергей Бондарчук. — Ради того, чтобы однажды утром проснуться знаменитым мне довелось много лет работать сутками напролет, почти без сна. Тот, кто собирается когда-нибудь проснуться знаменитым, спит очень мало!

* * *

Однажды в Киеве Олег Даль проводил время в кафе. Одна из местных поклонниц подсела за соседний столик. Всеми доступными ей способами она попыталась привлечь к себе внимание артиста, но тот не реагировал никак, продолжал попивать вино.

Через некоторое время поклонница решила действовать более решительно и уронила сумочку. При этом воскликнула громко:

— Ой, да я же сумочку уронила!

Олег Даль повернулся к ней и, усмехнувшись, сказал:

— Дорогая, моя слабость вовсе не женщины, а вино!

* * *

Пьеса «На бойком месте» Островского. Алексей Дикий, который играет роль барина, приезжает на бричке, входит в горницу и спрашивает своего слугу:

— Коней распряг? Овса задал?..

— Распряг, батюшка, — откликается слуга. — И овса задал… Наступает непредвиденная пауза, ибо слова роли Дикий забыл.

Бывает такое— вылетят хорошо известные слова и никак их не вспомнишь. Он снова повторяет:

— Значит, и коней распряг и овса им задал?

— Верно, батюшка, — подыгрывает партнер. — И коней распряг, и овса им задал…

Снова пауза. Дикий прохаживается взад-вперед по сцене, наконец громко крякает, чешет в затылке:

— Распряг, значит, коней?

— Распряг… Снова пауза.

— Иди, запрягай, черт бы тебя подрал! — мрачно говорит Алексей Дикий. — А не то мы отсюда никогда не уедем!..

* * *

Александр Довженко очень любил наблюдать за жизнью ворон. Где бы ни увидел он этих птиц, непременно остановится и глядит, как они скачут по помойке, роются в баках. Или, если дело случается за городом, наблюдает, как они разгребают лапами песок в поисках пищи. Один раз кто-то из его друзей не утерпел и спросил, отчего он тратит столько времени на этих ворон.

— Учусь, — ответил мастер.

— У вороны?

— Вот именно…

— Чему же можно научиться у вороны?

— Учиться можно на чем угодно и у кого угодно, — сказал Довженко. — Вот гляжу я на эту ворону и вижу, как она терпеливо разгребает землю и учит меня: «Работай, работай, работай!..»

* * *

Один молодой начинающий композитор уговорил И. Дунаевского выслушать несколько его музыкальных произведений. Заманил к себе, долго мучил композитора своей музыкой, затем устроены были посиделки, и все это время Дунаевский ни словом не обмолвился о том впечатлении, которое произвело на него творчество начинающего коллеги. А когда вечер закончился и Дунаевский, попрощавшись, отправился в прихожую, тот догнал его и спросил:

— Почему вы ничего не говорили о моем творчестве?

— Но ведь и вы ничего не сказали своей музыкой, — ответил Дунаевский и покинул гостеприимный дом.

* * *

Однажды во время спектакля «Большевики» с Е. Евстигнеевым, который играл роль Луначарского, случился забавный казус. Луначарский должен был выйти из комнаты, где лежал раненый Ленин и сказать: «У Ленина лоб желтый…» Евстигнеев выходит на сцену и произносит:

— У Ленина жоп желтый!

* * *

Как-то раз Евстигнеев встретился в буфете с актером Павловым за стопкой коньяку.

— Ты знаешь, — похвастался Павлов, — однажды я так здорово сыграл одну трагическую роль, что рыдала вся съемочная группа.

— Это что! — перебил Евстигнеев. — Я как-то раз настолько великолепно сыграл роль трупа, что меня едва не похоронили…

* * *

О. Ефремов играл в спектакле роль царя и должен был произнести такую фразу: «Я в ответе за все и за всех!» Но Ефремов сбился и вышло у него так:

— Я в ответе за все и за свет!

Его партнер Евстигнеев на миг смутился, а потом продолжил:

— И за газ, и за воду, ваше величество?..

* * *

Шла премьера одной официозной постановки, где поднималась рабочая тема и тема коммунистической партии. Публика на такие спектакли ходила нехотя, и пьеса шли при полупустом зале, несмотря на гигантские усилия прессы и на хвалебные отзывы критиков. Но актерам поневоле приходилось играть в таких пьесах, пришлось это делать и Кириллу Лаврову. После премьеры кто-то из домашних поинтересовался:

— Ну как реагировала публика? Как сыграли?

— Вничью! — ответил Лавров.

* * *

В голодное послевоенное время администрация театра имени Станиславского давала слегка подзаработать своим актерам. Они в антрактах монтировали сценическое оборудование, а кроме того, создавали звуковое оформление спектаклей, представляя, к примеру, шум ветра, плеск воды, цокот копыт и грохот проезжающей повозки. Платили за это пять рублей.

Как-то раз Евгений Леонов, утомившись во время спектакля, уснул, а в это время мимо окна проехала, гремя по асфальту колесами, какая-то повозка.

Не просыпаясь, Леонов пробормотал сквозь сон:

— Пять рублей проехали…

* * *

Артист Владимир Вячеславович Белокуров, который сыграл в кино роль летчика Валерия Чкалова, получил во ВГИКе профессорское звание и соответственно кабинет. Борис Ливанов не преминул съязвить, намекая на пристрастие Белокурова к рюмке:

— Ты, дорогой Володя, непременно закажи табличку на дверь кабинета: «Профессор В. В. Белокуров. Прием от 150 до 250 грамм».

* * *

Однажды Белокуров появился в майке команды «Спартак», за которую болел. Ливанов, указывая на поперечную полосу на груди, пояснил окружающим:

— Линия налива.

* * *

Борис Ливанов уважал длинные тосты. Обычно, сев за стол с другом артистом, он поднимал стаканчик и произносил такой приблизительно тост:

— Выпьем за тебя, великолепного актера, тонкого, мудрого, талантливого, гениального, с колоссальным творческим потенциалом, глубокого, кроме того замечательного друга, любимца женщин… и т. п.

Налив по второй, Ливанов предлагал:

— Ну а сейчас ты говори про меня то же самое.

* * *

Как-то Е. А. Фурцева, выступая перед артистами сказала о том, что когда-нибудь любители вытеснят профессионалов с большой сцены.

— Это будет огромным достижением нашей социалистической культуры!

Из зала донеслась реплика Ливанова:

— Екатерина Алексеевна! Если у вас возникнут проблемы со здоровьем по «женской части», вы что же, отправитесь к гинекологу-любителю?

* * *

Борис Ливанов часто бывал на приемах и банкетах, устраиваемых по разным торжественным поводам в Кремле. Зная его невоздержанность в потреблении спиртного, к нему специально приставляли человека из органов, который наблюдал за Ливановым и, заметив, что артист вот-вот потеряет самоконтроль, быстро подбегал к нему и приглашал покинуть банкет и пройти в комнату отдыха якобы по важному телефонному звонку.

Случилось так, что чекист попался неопытный и замешкался где-то, отлучился, словом, не уследил. Ливанов, пользуясь неожиданной свободой, успел выпить довольно много. И вот наступил решающий момент, когда он поднялся во весь свой огромный рост и мутным взором обвел присутствующих. Все притихли, не зная, чего ожидать, то ли тоста, то ли чего-нибудь скандального.

— Ну и где же этот мудак с телефоном? — проревел Ливанов и рухнул.

* * *

Перед гастролями и поездкой в Париж Ливанов пропил казенный фрак.

Но нужно было в чем-то ехать и выступать перед буржуазной публикой, а потому администрация скрепя сердце выдала артисту светлый костюм-тройку.

С этим костюмом очень скоро случилось непоправимое несчастье — артисты, отправившись на гастроли, накрыли стол в вагоне-ресторане и решили отметить это событие. И во время празднования со стола на костюм-тройку Ливанова опрокинулась большая банка со шпротами и безнадежно испортила дорогую вещь. Прибывший по тревоге завхоз, оглядев Ливанова с ног до головы, вздохнул и сказал:

— Ну что ж, пусть и такой будет среди нас…

* * *

Как-то на Цветной бульвар, где располагалось здание издательства «Искусство», заглянул один старый писатель получить гонорар за свой труд и, получив деньги, сказал:

— Приятно получать деньги там, где ты когда-то их тратил.

До революции в этом здании, где находилось издательство «Искусство», располагался бордель под названием «Нимфа».

* * *

Павел Луспекаев не любил утруждать себя доскональным знанием текста пьес и порой на спектаклях нес отсебятину. Как-то драматург Игнат Дворецкий перед спектаклем сказал ему:

— Павел, ты уж выучи роль. Это очень важно…

— Игнат, — ответил ему Луспекаев. — Не обижайся, но я даже Чехова Антона Павловича играю своими словами!

* * *

Как-то раз кинорежиссер Марягин был приглашен для деловых переговоров с известным американским продюсером. Перед тем как явиться на эти переговоры, Марягин решил сдать по пути пустые бутылки, которых много накопилось в квартире. В прежние времена нужно было отстоять очередь в приемном пункте, а потому Марягин на встречу пришел с опозданием.

— Простите, — стал он оправдываться, здороваясь с продюсером. — Пришлось задержаться. Нужно было сдать бутылки…

И тут осознал, что делает ошибку, раскрьюая свою нищету. Продюсер поскучнел, но Марягин тотчас добавил:

— У меня коллекция очень ценных старинных бутылок. Я их иногда сдаю в музей…

* * *

Однажды Фаина Раневская записывалась на радио. Одна из редакторов заметила, что Раневская якобы неверно произносит слово «феномен».

— По-современному, произносить это слово нужно так — феномен! А вы произнесли «феномен». Нужно перезаписать эту часть выступления.

Раневская нахмурилась, но согласилась на перезапись. Подошла к микрофону и крикнула:

— Феномен, феномен и еще раз феномен! А кто произносит феномен, пусть поцелует меня в задницу!

* * *

— Как же это так выходит, — спрашивала однажды Раневская. — Железо тяжелее воды, а корабли не тонут? Почему?

— Тут все очень просто, — стали ей разъяснять. — Был в Древней Греции ученый Архимед. Он открыл закон, по которому на тело, погруженное в воду, действует выталкивающая сила, равная весу вытесненной воды…

— Ну и что? — не поняла Фаина Георгиевна.

— А то, что, положим, вы садитесь в наполненную до краев ванну. Что в таком случае происходит? Вода вытесняется вашим телом и проливается на пол… Отчего же она проливается, по какому закону?

— По какому закону? Да оттого, что у меня большая ж…! — догадалась Раневская.

* * *

В фильме «Преступление и наказание» Любовь Соколова играла Лизавету, которую убивает Раскольников попутно со старухой. Соколова до такой степени вжилась в роль, что стала даже днем запираться в своей квартире, боясь, что в любой миг войдет Ракольников с топором. Когда фильм был снят, свекровь Соколовой, вернувшись домой и убедившись, что дверь больше не на запоре, с облегчением сказала:

— Ну, слава Богу, наконец-то тебя убили.

* * *

После присоединения Латвии к СССР Л. Утесов приехал в Ригу. Здесь ему срочно потребовался новый концертный костюм. Утесов пришел к портному и снял мерку.

— Постарайтесь уложиться в три дня, — попросил Утесов портного.

— Завтра, — ответил ему портной.

— Но я хотел бы, — сказал Утесов, с подозрением глядя на портного, — чтобы ваш костюм был сшит не хуже этого, который сейчас на мне.

Портной поглядел на утесовский костюм и спросил:

— Кто вам его сшил?

— Его мне сшил сам Расторгуев! — похвастался Утесов.

— Я интересуюсь вовсе не фамилией этого человека, — перебил рижский портной. — Мне интересно, кто он по профессии?

* * *

Однажды на большом приеме в Кремле Сталин подошел к беседующим Ромму, Пудовкину, Пырьеву и Александрову. Поговорив о делах кинематографических, Сталин перешел к бытовым и поинтересовался, как живут знаменитые режиссеры, нет ли у них каких-нибудь просьб и пожеланий.

Ромм немедленно пожаловался на то, что вынужден проживать в стесненных квартирных условиях, что хорошо бы расширить площадь…

— У вас будет новая квартира, — пообещал Сталин.

После этого Пудовкин, у которого с квартирой все было в полном порядке, попросил, чтобы ему для плодотворной работы выделили дачу где-нибудь в ближнем Подмосковье, где можно прогуливаться под деревьями и думать о новых фильмах.

— Завтра можете переезжать на новую дачу, — сказал Сталин.

У Пырьева была и хорошая квартира, и дача, а потому он попросил, чтобы его обеспечили легковым автомобилем, поскольку он то и дело ездит то на съемки, то в театр, то в институт, словом, каждая минута на счету, а все эти передвижения очень мешают творчеству.

— Получите машину.

К удивлению товарищей, Александров, у которого в то время быт был устроен гораздо хуже, чем у товарищей и коллег, когда пришел его черед излагать свои нужды и просьбы, вдруг обратился к Сталину так:

— Товарищ Сталин, мне бы очень хотелось, чтобы вы подписали мне вашу книгу «Вопросы ленинизма», которую я, кстати, для этой цели захватил с собой.

С этими словами он извлек книгу и протянул ее Сталину. Сталин усмехнулся и поставил свой автограф.

Через месяц Александров получил и новую роскошную квартиру, и дачу в ближнем Подмосковье, и легковой автомобиль.

* * *

Как-то раз в Кремле Сталин, беседуя с Орловой и Александровым, поинтересовался у Орловой:

— Не обижает вас муж?

— Ну что вы, товарищ Сталин, — сказала Орлова. — Конечно, не обижает…

— Вы не скрывайте. Если будет обижать, повесим!..

— За что же, товарищ Сталин? — вмешался в разговор Александров.

Сталин ответил кратко:

— За шею.

* * *

Сталину нравился фильм «Смелые люди», который и поставлен-то был из-за того, что вождь посетовал на то, что Мосфильм сильно отстает от Голливуда. Когда «Смелые люди» появились, Сталин смотрел его несколько раз, а на одном из просмотров восхитился:

— Как здорово Грибов скачет на коне! Замечательно!

— Это рирпроекхдия, товарищ Сталин, — пояснил кто-то из присутствующих киноработников.

— Что это еще за «рирпроекция»? — не понял Сталин.

И тогда ему объяснили, что на самом деле Грибов ни на какой лошади не скачет, он просто сидит и подпрыгивает на обыкновенной табуретке, а в это время за спиной его находится экран, на который проецируется двигающийся фон, и таким образом достигается иллюзия бешеной скачки.

Сталин выслушал, нахмурился и сказал:

— Вряд ли вам удастся на табуретке обскакать Голливуд. После этого он больше никогда не смотрел фильм «Смелые люди».

* * *

Однажды на юге во время прогулки Сталин встретил артиста Михаила Жарова. Тот непроизвольно попятился и шагнул в сторону. Сталин подошел и сказал:

— А я вас знаю.

Жаров в растерянности сказал:

— Конечно, меня все знают…

* * *

Однажды Ливанов обратился к Сталину:

— Товарищ Сталин, я вот намереваюсь играть роль Гамлета, прочел множество книг по этому вопросу. Все они по-разному трактуют этот образ… Хотелось бы узнать ваше мнение по этому поводу.

— Разве вы думаете, что суждение одного неспециалиста будет вернее, чем мнение сотни специалистов? — ответил Сталин.

* * *

Режиссер Юлий Райзман показывал в Кремле свою комедию «Поезд идет на восток». Когда поезд по сюжету фильма делает очередную, пятую или шестую, остановку из зала раздается голос Сталина:

— Это что за станция, товарищ Райзман?

Райзман опешил. Поскольку фильм снимался в разных сибирских городах— в Иркутске, в Омске, в Новосибирске, то сразу трудно вспомнить, что это за вокзал. Райзман бухает наобум:

— Это Омск, товарищ Сталин.

Сталин поднимается с места и молча покидает зрительный зал. У дверей останавливается на секунду и поясняет:

— Мне выходить на этой остановке.

* * *

Узнав о том, что артистка Серова находится на фронте при Рокоссовском, Сталин немедленно вызвал его к себе. Разговор состоялся короткий. Сталин спросил:

— Эта Серова чья жена?

— Симонова, товарищ Сталин, — ответил Рокоссовский.

— И я так думаю, — сказал Сталин. — Вы свободны. Рокоссовский, вернувшись на фронт, в тот же день отправил Серову на самолете домой.

* * *

В конце тридцатых годов в стране был введен суровый закон, по которому человек, опоздавший более чем на двадцать минут на работу, подвергался суровым репрессиям. И надо же, буквально на следующий день после введения закона в действие артист Качалов опоздал на репетицию на целый час.

В те времена неисполнение закона грозило очень серьезными неприятностями, а потому администрация не решилась оставить проступок актера без внимания. Но и подвергать его такому суровому наказанию тоже не решилась. Позвонили Сталину, объяснили сложившуюся ситуацию.

— Будем считать, — сказал Сталин, — что это не артист Качалов пришел на репетицию часом позже, чем положено. Это репетиция началась на час раньше.

* * *

После просмотра фильма Герасимова «Сельский врач» Сталин сделал замечание Большакову по поводу картины.

— Видите ли, — сказал он. — В село приезжает молодая девушка-врач. И в это же время умирает старый врач, который здесь работал до нее. Это неправильно. Ведь он мог бы еще пожить, передать свою мудрость и умение молодому врачу. Он должен был помочь ей сделать первые шаги в жизни…

Большаков так передал Герасимову смысл разговора со Сталиным:

— Наверху не любят, когда мрут старики.

* * *

Во время просмотра очередного фильма собравшихся в кремлевском кинозале обслуживали молчаливые официанты. Разносили воду, леденцы, а затем, обслужив всех, стояли вдоль стен, смотрели картину. Если было скучно, уходили потихоньку из зала. В таких случаях Сталин замечал:

— Простому народу фильм не нравится.

* * *

Сталин долго не соглашался, чтобы его играл в кино артист Геловани. Сталина убеждали, говоря, что артист статен и красив, что он не уронит высокий образ, наконец, вождь согласился поглядеть на Геловани в гриме.

Того нарядили в мундир, дали трубку, загримировали и ввели в кабинет Сталина. И вот по кабинету принялись расхаживать два Сталина, поглядывая друг на друга и переговариваясь.

— Мундир хорош! — похвалил наконец Сталин.

После ухода артиста Сталин покачал головой и сказал:

— Похож-то он похож, но уж больно глуп…

Однако образ в общем одобрил.

* * *

Была весна сорок пятого года, наша армия громила врага на его территории, занимая город за городом. И вот в один из майских дней накануне капитуляции немцев в расположении наших войск замечена была чекистами знаменитая немецкая кинозвезда Марика Рокк, женщина редчайшей изумительной красоты. Причем никто ее не неволил и не удерживал, а жила она в штабе полка сама, по собственному желанию, потому что влюбилась в статного красавца русского воина-освободителя, кавалера двух орденов Славы гвардии полковника Родионова.

Неизвестно, чем руководствовались энкаведешники, когда «шили» дело и составляли донос на любовь полковника и киноартистки и направляли его в Москву. Возможно, просто завидовали. Берия подписал этот донос, напирая на то, что здесь может возникнуть опасная идеологическая диверсия, что таким образом чуждая идеология проникает в армию и т. д. Поскольку речь шла о кавалере двух орденов Славы, документ был отдан на утверждение Сталину. Вероятно, вождь был в прекрасном расположении духа накануне Победы, потому что, прочитав «телегу», написал сверху наискосок своим знаменитым синим карандашом: «Дело гвардии полковника Родионова и Марики Рокк закрыть! Вражеская идеология распространяется по иным каналам!»

* * *

Сталин послал в подарок Гарриману, послу США в СССР, фильм «Волга-Волга».

В американском посольстве внимательнейшим образом несколько раз кряду просмотрели этот фильм от начала до конца, пытаясь разгадать тайный смысл подарка.

Наконец аналитики и советники посла пришли к выводу, что собака зарыта в словах песенки:

Америка России подарила пароход — Огромные колеса, ужасно тихий ход.

Теперь стали думать и анализировать этот текст…

А между тем Сталин ничего не имел в виду. Просто подарил от чистого сердца свой любимый фильм. Хотел, чтобы и американцы посмеялись над комедией.

* * *

Когда награждали создателей фильма «Адмирал Нахимов» Сталинскими премиями, пришла просьба от одного актера, которого в список этот не включили. Актер писал лично Сталину о том, что он сыграл турецкого пашу, и просит дать ему премию наравне со всеми. Сталин прочитал письмо вслух и сказал членам комиссии:

— Актер очень просит, хоть сыграл он пашу не очень хорошо… Надо дать, я думаю… Но надо дать и тому, кто не просит. Актер, который сыграл матроса Кошку, он хорошо сыграл. Дадим обоим.

* * *

Как-то после великой Победы Сталин пригласил к себе известного грузинского киноартиста Спартака Багашвили, сыгравшего в фильме «Арсен». Во время банкета Багашвили, сидевший рядом со Сталиным, стал страшно льстить вождю, произнося свои речи исключительно на грузинском языке. Сталин слушал, слушал, а потом громко перебил, обращаясь ко всему столу:

— Чудак! Он думает, что я все еще грузин!

* * *

Однажды высший киноначальник Большаков добился приема у Сталина и даже убедил вождя подписать какие-то очень важные бумаги, касающиеся статуса и положения Мосфильма. Но поскольку прием происходил не в кабинете у Сталина, Большаков вынужден был достать и предложить для совершения подписи собственную авторучку. Что-то однако застопорилось, чернила то ли засохли на пере, то ли забился канал, словом, Большаков взял из рук Сталина свою авторучку и встряхнул ее. Встряхнул так неосторожно, что чернила брызнули на белоснежные брюки вождя. Надо ли говорить о том, что лицо Большакова мгновенно стало белее этих белоснежных брюк, сердце ушло в пятки, а в глазах потемнело. Особенно после того, как Сталин поднялся с места и в упор, не мигая поглядел в глаза Большакову. Длилось это не очень долго, не более нескольких секунд, которые Большакову показались вечностью, но Сталин вдруг смягчился, по-видимому заметив метаморфозы, произошедшие с Большаковым. Сталин усмехнулся и добродушно сказал:

— Ну что ты так расстроился? Думал, у Сталина последние штаны?

* * *

Отлучаясь на долгий срок в командировку, Большаков наставлял своего заместителя:

— Сиди здесь, никуда не суйся. Будут требовать из Кремля новую картину, отговаривайся и увиливай. Если насядут — вези. Там поднимешься на третий этаж, встанешь у зеркала на лестничной площадке. Стой, ничего не трогай, жди, когда тебя позовут. Самостоятельно — ни шагу. Больше молчи. Говори, только если спросят…

Вскоре после его отъезда заместителю позвонили из Кремля, попросили привезти новый фильм. Тот повез «Большую жизнь». Поднялся, помня наставления начальника, на третий этаж. Встал у зеркала. Увидел на подзеркальной полочке щетку, решил причесаться, потянулся за ней.

— Не трогать! — раздался неведомо откуда тихий окрик.

Вскоре его позвали. Вошел, увидев Сталина, похвастался:

— Я привез вам очень хороший фильм.

— Посмотрим, — сказал Сталин.

В начале фильма пошла панорама разрушенного Донецка.

— Что это вы нам показываете? Из какого это времени? — строго сказал Сталин, и следом за ним недовольно заговорили и другие…

Фильм не понравился.

Через некоторое время, вызвав Большакова, Сталин нейтральным тоном, между прочим, поинтересовался:

— А этот человек, ваш заместитель, который привозил фильм, он что…

— Он уволен, — доложил Большаков, что-то почуяв в голосе Сталина.

Как-то умели они уловить нюансы, эти старые чиновники!..

Вернулся из Кремля и немедленно задним числом оформил приказ об увольнении заместителя.

* * *

В Кремле большой концерт, посвященный очередной годовщине Октябрьской революции, приглашено большое количество артистов и гостей, среди которых председатель Госкино Большаков и заведующий Отделом пропаганды киноискусства Хапун. После двухчасового концерта, прошедшего на большом подъеме, часть выступающих разъехалась, а часть приглашена в банкетный зал. И вот за полночь, когда все уже изрядно выпили и закусили, зазвучала музыка сводного оркестра, и в центре зала начались танцы. По краям у стен располагались столики с легкой закуской и выпивкой. Грянул вальс, кавалеры расхватали дам, пары закружились посередине зала. А у столика мирно расположились Большаков и Хапун, попивая винцо, закусывая и о чем-то своем беседуя. Оба довольно толстые и малоподвижные, причем Хапун, кроме того что толст, так еще и очень маленького роста, похожий на бочонок с пивом. И вот, заговорившись и мало обращая внимания на окружающее, они и не заметили, как за спиной у них появился прогуливающийся по залу Сталин. А Сталин вдруг потрепал по плечу Большакова и мягко спросил:

— А вы, товарищи, почему не танцуете?

Большаков опешил от неожиданности, а затем, мало что соображая, подхватил Хапуна, который тоже изрядно растерялся, и оба они под удивленными взглядами присутствующих, закружились в вальсе.

* * *

Однажды в конце сороковых годов в числе других артистов и деятелей культуры на грандиозный юбилейный концерт в Кремле приглашены были Штраух и Геловани. Артисты эти постоянно играли и снимались в роли пролетарских вождей, Штраух — знаменитый исполнитель роли Ленина, Геловани всегда играл Сталина. Случилось так, что артисты, решили для храбрости предварительно выпить, а потому поневоле немного отстали от основной группы приглашенных и приехали в отдельном автомобиле позже других. Надо отметить, что артисты заранее загримировались под своих героев, поскольку они должны были выступать на сцене одни из первых. У въезда в кремлевские ворота их автомашину остановил часовой.

— Я Сталин! — высунувшись в окошко, сказал Геловани. — Пропустить автомобиль!

Часовой вытянулся по стойке «смирно» и отдал честь:

— Так точно!

И тут он едва не выронил винтовку, когда в другое окошко высунулся подвыпивший Штраух и громко представился:

— А я — Ленин!

* * *

Однажды Поскребышев доложил Сталину:

— Тут бумага от артиста товарища Геловани, который готовится сыграть роль Сталина в кинокартине. Он просит, чтобы ему разрешили пожить на правительственной даче у озера Рица для того, чтобы полнее вжиться в образ вождя.

Сталин подумал и сказал:

— Артист прав. Конечно, ему нужно вжиться в образ как можно полнее. Я согласен. Отправьте его на три месяца в командировку в Туруханский край.

* * *

Народная артистка СССР Варвара Массалитинова еще в молодые годы завела себе домработницу. Звали ее Настя, и со временем, пожив много лет с артисткой, Настя эта состарилась, стала ворчливой, сварливой, огрызалась на каждое замечание, словом, распустилась. И выгнать ее Массалитинова не могла, слишком привязалась сердцем к старой домработнице. И когда та особенно начинала наглеть и своевольничать, народная артистка брала телефон, набирала номер и начинала разговаривать «со Сталиным»:

— Здравствуйте, Иосиф Виссарионович!.. Да, да… Опять она. Совсем распустилась, товарищ Сталин. Ты ей слово, она десять в ответ… Да нет, не думаю… Зачем же в органы? Нет, не нужно… Я думаю, сама исправится, возьмется наконец за ум…

Бедная старуха, которая слушала эту импровизацию, принимала все за чистую монету. Массалитинова прощалась со Сталиным и клала трубку. На некоторое время послушание старухи было обеспечено. Но постепенно все возвращалось на круги своя, и номер приходилось набирать снова и снова беседовать «со Сталиным» о вредной зарвавшейся старухе.

* * *

Сталин разрешил Д. Д. Шостаковичу поехать в Америку, чтобы не думали, что композитора у нас зажимают. В самолете во время долгого перелета через океан Шостаковичу стало худо, он с трудом, покачиваясь, вышел в аэропорту из самолета, причем на трапе его поддерживал под локоть приехавший вместе с ним кинорежиссер. В вечерних газетах появились снимки, на которых Шостакович спускался по трапу, а подписи были, примерно следующего содержания: «В Америку прилетел композитор Шостакович в сопровождении неизвестного». Кинорежиссер, увидев эти подписи, попросил Шостаковича, чтобы тот как-то разъяснил журналистам, что он вовсе не сопровождает композитора, что он не из органов, а такой же член делегации. И вот во время пресс-конференции Шостакович сказал:

— А теперь выступит и ответит на вопросы мой друг кинорежиссер…

Под фотографиями, которые появились в газетах после пресс-конференции было написано: «Неизвестный выдает себя за кинорежиссера».

* * *

После Тегеранской конференции 1943 года, на которой Рузвельт и Черчилль испытали сильное давление Сталина по вопросу открытия второго фронта и по другим союзническим соглашениям, стали рассказывать следующее.

Утром Черчилль перед очередным заседанием говорит:

— Мне сегодня приснилось, что я стал властелином мира!

— А мне приснилось, — сказал Рузвельт, — что я стал властелином Вселенной! А вам что снилось, маршал Сталин?

— А мне приснилось, — неторопливо ответил Сталин, — что я не утвердил ни вас, господин Черчилль, ни вас, господин Рузвельт.

* * *

В Кремле шел банкет по поводу Первомая. Была приглашена писательская элита. Один из маститых подошел к Кагановичу, поздравил его и от избытка чувств поцеловал. Затем подошел к Микояну и Жданову и расцеловался с ними. Наконец он подошел к Сталину и потянулся поцеловать. Сталин отстранил его:

— Нельзя же в один вечер перецеловать все Политбюро. Оставьте кого-нибудь для следующего раза.

* * *

Академик Александр Александрович Богомолец занимался вопросами геронтологии. Он утверждал, что человек может жить и должен жить до 150 лет. Сталин очень внимательно следил за его работой, и ученому не отказывали ни в каких средствах. В 1929 году он стал академиком АН УССР, в 1932-м — АН СССР, в 1941-м — лауреатом Сталинской премии, в 1944-м — академиком Академии медицинских наук и Героем Социалистического Труда.

Когда в 1946 году академик умер 65 лет от роду, Сталин сказал:

— Вот жулик. Всех обманул.

* * *

В тридцатых годах Сталин и другие члены Политбюро посетили театр и посмотрели спектакль «Хлеб» Владимира Киршона. Автор ждал, что его пригласят в правительственную ложу, однако этого не произошло. На следующий день Сталин был у Горького, где оказался и Киршон. Он подошел и при всех спросил Сталина:

— Как вам понравился спектакль «Хлеб»?

— Не помню, — сказал Сталин, — такого спектакля.

— Как?

— Да вот так. «Разбойников» Шиллера смотрел в 13 лет и помню, а пьесу «Хлеб» смотрел вчера, и ничего не помню.

* * *

Как-то известный конферансье (известный, кроме всего прочего, еще и своей нетрадиционной сексуальной ориентацией) представлял публике артиста Владимира Хенкина.

— Выступает известный артист Владимир Хренкин!.. Простите, не Хренкин, а Херкин.

Хенкин выходит на сцену и обращается к залу:

— Уважаемые друзья, моя настоящая фамилия Хенкин. Конфедераст ошибся.

* * *

На одной из последних встреч с советской творческой интеллигенцией, которая состоялась на правительственной даче Хрущева, собрал он исключительно кинематографистов. Когда подошло время обеда и все расселись за длинным столом, начались обильные возлияния, тосты сменялись тостами, наконец поднялся Хрущев и стал говорить. Он уже изрядно хлебнул, а потому говорил горячо, на ходу импровизируя, перескакивая с темы на тему. Почему-то вспомнился ему фильм Хуциева «Застава Ильича», в частности сцены, где убитый на войне отец приходит к сыну, и оказывается, что отец по возрасту моложе сына. И ничего ему посоветовать в сложной ситуации не может…

— Не понял я этот фильм, — кричал Хрущев, все больше свирепея. — Мне сын объяснил, я все равно не понял! Дурацкий фильм! Зачем вы сняли такой фильм? Я вас спрашиваю!.. Да, вас, товарищ Хуциев!

Самое забавное, что он все это время тыкал пальцем в сидящего режиссера Данелию, принимая его за Хуциева. Данелия ерзал на стуле, горбился, отворачивался, но почему-то стеснялся сказать, что он вовсе не Хуциев и что Хрущев ошибается, указывая пальцем на него.

Друг Данелии И. Таланкин, который сидел рядом, с огромным трудом сдерживался, чтобы не засмеяться, и все время выкрикивал:

— Так, Никита Сергеевич! Верно, Никита Сергеевич! Именно, Никита Сергеевич!..

* * *

Однажды после презентации режиссер К. явился на студию с большим синяком под глазом. Коллеги стали задавать сочувственные вопросы. К. придумал некую историю, дескать, шел, поскользнулся, грохнулся на мостовую, в результате — синяк… Выслушав его рассказ, работяга-осветитель недоверчиво покачал головою и сказал:

— Нет, браток, все-таки это ручная работа.

* * *

Как-то после окончания съемок фильма операторы Лавров и Фридкин так нарезались, что наутро им было весьма скверно. У Фридкина, кроме головной боли, ужасно разболелась печень. Пришлось друзьям идти в аптеку.

— Сделайте одолжение, какое-нибудь лекарство от печени, — попросил Фридкин,

— А что вы обычно пьете? — спросил провизор.

— Водку, — машинально отозвался Фридкин.

* * *

Случилось так, что в шестидесятые годы накануне полувекового юбилея Октябрьской революции в павильонах Мосфильма одновременно были запущены три картины, в которых так или иначе отражался образ вождя мирового пролетариата Ленина. В этих трех фильмах снимались три разных актера, загримированных «под Ленина». Все бы ничего, но во время обеденного перерыва, когда все эти Ленины одновременно появлялись в мосфильмовской столовой и становились в очередь с подносами, все присутствующие при этом поневоле начинали неприлично и откровенно ржать. Слишком уж комически это выглядело, особенно если один из Лениных начинал выяснять отношения со своим «близнецом» из-за места в очереди. Пришлось в конце концов начальству развести все съемочные группы, специальным приказом назначив всем обеденный перерыв в разное время.

* * *

Задуман был фильм «Секретная миссия» о работе наших разведчиков во вражеском окружении, в самом логове Гитлера. В те суровые времена каждый сценарий такого рода необходимо было представить для консультации в НКВД. Могло случиться так, что сценарист каким-нибудь образом мог выдать военные тайны, секреты нашей разведки и т. д. Между прочим, сценаристы фильма клялись и божились, что в сценарии их все максимально приближено к настоящей жизни и почти ничего не выдумано. Поэтому были серьезные опасения, что НКВД фильм может зарубить и не разрешить к постановке. Однако опасения были совершенно напрасными, в НКВД сценарий прочитали внимательнейшим образом и наложили резолюцию: «Снимать разрешается, поскольку сценарий не имеет ничего общего с методами и приемами работы советской разведки и контрразведки».

* * *

Однажды клоун Карандаш на почте предъявил свой паспорт, чтобы получить деньги по переводу. Но сотрудница почты объявила ему, что перепачканная чернилами фотокарточка в паспорте не похожа на владельца. Карандаш обмакнул палец в чернильницу, мазнул себя по носу и щекам и спросил:

— А теперь?

Ему незамедлительно выдали деньги.

* * *

Как-то в кафе «Националь» сидели за бутылочкой писатели Зощенко и Олеша и мирно беседовали. Внезапно к ним ворвался какой-то общий знакомый и, прервав их беседу, сказал:

— Вот вы тут пьете, а между тем произошло драматическое событие!

— Что за событие? — спросил Зощенко.

— Сегодня умер Борис Щукин, великолепный артист кино, который бесподобно играл Ленина.

Писатели замолкли.

— А, между прочим, самое любопытное это то, как он умер! — интриговал тот, кто пришел с новостью.

— Ну и как же он умер? — спросил Олеша.

— Он умер с томиком Ленина в руках! — важно сказал знакомый.

— Подложили! Подложили! — в один голос закричали писатели.

 

Оставить комментарий