Сайт афоризмов, крылатых фраз, выражений, анекдотов







25 Мар 13 ИСТОРИЧЕСКИЕ ПЕСНИ. БАЛЛАДЫ

С. Н. Азбелева

Исторические песни — ровесницы былин, а возможно, и древнее’ их. Но в отличие от былин, передававших в гиперболически-обобщен — ной форме воспоминания о седой старине, исторические песни прямо отзывались на конкретные факты родной истории. Лишенное мифоло­гической фантастики содержание этих песен всегда оставалось прав­доподобным — даже когда оно не во всем соответствовало действи­тельным событиям.

События, запечатленные в дошедших до нас исторических песнях, охватывают несколько эпох — начиная от древней поры, предшество­вавшей татаро-монгольскому нашествию на Русь, и вплоть до второй половины прошлого столетия. Главные темы и образы сохра­нившихся исторических песен — это борьба русского народа против ордынского нашествия, Иван Грозный, Ермак, Смутное время, Степан Разин, борьба России за возвращение ее южных окраин, Петр Пер­вый, Северная война и Полтавская победа, Булавинское восстание, подвиги суворовских солдат, Емельян Пугачев, Отечественная война 1812 года, героическая оборона Севастополя, освобождение русскими добровольцами южных славян от турецкого ига.

Простота языка, краткость, событийная насыщенность и конкрет­ность воспроизведения исторического факта, легшего в основу сюже­та, характерны для этих песен. Их пронизывают патриотизм, любовь к родной истории, восхищение подвигами защитников Русской земли и борцов за социальную справедливость, а народная трактовка под­вигов защитников Отечества, народных заступников и других деяте­лей прошлого в исторических песнях не только дополняет, но порой корректирует сведения, извлекаемые из официальных документов того времени. Нередко целые циклы песен откликаются на важнейшие собы­тия и исторические явления, оставившие глубокий след в народном сознании.’

Однако самые древние русские исторические песни не сохрани­лись. Что песни такого рода существовали во множестве задолго до образования Древнерусского государства, можно догадываться по ску­пым упоминаниям византийских историков. Об исторических песнях Киевской и Новгородской Руси сведения более определенны, содержа­ние некоторых из этих песен очень коротко сообщают иногда дошед­шие до нас письменные исторические источники. В составе литератур­ных произведений той поры (а также более поздней — XIV—XV веков)

Встречаются переработанные тексты исторических песен и устных ска­заний, встречаются и фрагменты, которые можно считать записями отрывков устной поэзии. Среди песен, записанных собирателями фоль­клора в XVIII—XX веках непосредственно из уст народа, есть несколь­ко таких, где речь идет об известных исторических событиях и исто­рических деятелях XI—XIV столетий. Но встречаются песни, не име­ющие примет исторической конкретности, и только по общему содержанию их можно отнести к эпохе обороны Киевской Руси от набегов печенегов и половцев, к X—XIII векам.

Одним из страшных следствий ордынского завоевания Руси был упадок ее культуры. Он проявился не только в разрушении цветущих городов, массовой гибели творений живописи, литературы, приклад­ного искусства, падении грамотности — во многом оказались утраче­ны и традиции устного художественного творчества, достигшего в результате многовекового развития высокого уровня. Неразоренная войском Батыя Новгородская земля сберегла нам эпос, но древние исторические песни Южной, Центральной и Северо-Восточной Руси почти все оказались утрачены, прервалась та блестящая светская поэ­тическая культура, памятниками которой в письменном наследии Древней Руси остались «Слово о полку Игореве», «Слово о погибели Рускыя земли» и немногие другие.

Неудивительно поэтому, что единичные песни, посвященные исто­рическим событиям ранее XVI столетия, например популярная балла­да о Борисе и Глебе,— в том виде, в каком их записали собиратели народной поэзии,— часто несут на себе отпечаток позднейшей ху­дожественной школы слепцов-калик — бродячих певцов, исполнявших в основном народные песни нравоучительного, часто религиозного содержания.

Вместе с тем следует иметь в виду, что в средневековой Руси христианская вера ощущалась как важнейший символ национального единства, как знамя многовековой обороны против натиска постоянно агрессивных степных кочевников-нехристиан, а затем — национально — освободительной борьбы за избавление Русской земли от ига ор­дынских поработителей.

Говорить же конкретно о древних формах исторической устной поэзии русского народа трудно именно из-за трагических обстоятельств нашей истории. Ничтожно мало вообще уцелело древних рукоци — сей в огне Батыева нашествия, и лишь случайно среди них оказа­лись тексты, в которых есть основания усматривать остатки песен. Но можно провести сопоставление с древней устной поэзией, напри­мер, ближайших наших соседей — скандинавов, поэзией, которая была запиеана преимущественно в XIII столетии. Можно привлечь данные

О древнейшей устной поэзии других народов, которым также повезло: исторические условия оказались подходящими для записей этой поэ­зии, а сами записи сохранились.

Русские исторические песни, которые дошли до нас,— песни срав­нительно недавнего времени,— восходят, как можно полагать, к древ­нейшим песням-славам, песням-плачам, песням-поношениям и пес­ням-хроникам. Они создавались по поводу конкретного события или конкретного лица. В большинстве случаев фактическая основа песни подобного рода не была связана с именами и событиями, нашедшими отражение в письменных источниках. Историческими принято называть только песни, содержание которых можно соотнести с фактами и ли­цами, известными нам по письменным историческим памятникам. Но совершенно очевидно, что в них отразились не все важные для народа события, что не все подлинно народные герои в истории упомина­ются. Это объясняется, во-первых, тем, что древние письменные сви­детельства сохранились далеко не все: чем дальше в глубь веков, тем меньше, как правило, письменных источников. Во-вторых, дошедшие до нас свидетельства древних авторов уже имеют определенную тенденцию в отборе материала: о военных победах всегда и везде пи­сали охотнее, чем о поражениях, о народных восстаниях придворный хронист часто умалчивал, подвиги неугодных своему господину героев предпочитал не упоминать.

Таким образом, ответ на вопрос о «возрасте» русских историче­ских песен зависит от ответа на более общий вопрос: что представ­ляло собой общественное сознание народа Древней Руси IX—XII ве­ков (в частности, историческое самосознание) по сравнению с обще­ственным сознанием других народов Европы?

Некогда бытовавшее представление об отсталости Руси давно опровергнуто историками и археологами. И в экономическом, и в по­литическом, и в духовном развитии до татаро-монгольского завоева­ния Русь от других европейских народов существенно не отстава­ла, а кое в чем и опережала, в частности своих соседей — сканди­навов.

У них были свои национальные особенности, к которым относится, например, исключительная сложность и вычурность поэтического языка скандинавских певцов-скальдов. Но по содержанию песни скальдов — вполне конкретные повествования о реально происходивших собы­тиях; повествования эти настолько верны своим фактическим со­держанием, что признаются историками за вполне надежный истори­ческий источник — более надежный, чем прозаические саги, записанные в то же время и рассказывающие о тех же исторических фактах.

Если народное историческое сознание скандинавов требовало мас­сового создания песен конкретно-исторического содержания по край­ней мере уже с IX века, противоестественно было бы думать, что У русских эта потребность возникла только спустя четыреста лет — после татаро-монгольского завоевания. Напомним, что в Скандинав^ ских странах пора записывания и прозаических саг, и скальдических песен — это в основном тринадцатое столетие,— тогда в рукописи попали хвалебные исторические песни скальдов, сложенные на четыре века раньше. На Руси в тринадцатом столетии, после Батыева погро­ма 1239 года, было не до записывания. Почти все, что осталось от домонгольского времени, дошло лишь в позднейших списках и пере­работках, проводившихся главным образом в монастырях.

Не приходится удивляться, что при довольно значительном числе рукописей XV—XVII веков, содержащих переработки и дополнения «Повести временных лет» — официального памятника государственного значения,— только одна рукопись сохранила переписанный в XV—XVI веках текст гениального, но сугубо светского произведения — «Сло­ва о полку Игореве» и только в двух рукописях дошло столь близкое народным песням прекрасное начало «Слова о погибели Рус — кыя земли».

Пятивековая (по меньшей мере) скальдическая поэзия (IX—XIII века), как выяснил М. И. Стеблин-Каменский, имеет типологические со­ответствия с дописьменной поэзией древних ирландцев, с арабской до­исламской поэзией и поэзией древнеиранской, причем произведения были злободневны и весьма конкретны, обладая своего рода полити­ческим историзмом уже в ту пору, когда народы эти, подобно Руси, вступали в период раннефеодальных отношений. Существенна и общ­ность жанров: хвалебная песнь, погребальная песнь-оплакивание,

Хулительная песнь в адрее врага, поэтическая фиксация реального события.

Несомненно, что и в устной поэтической культуре Древней Руси проявлялись те же закономерности. В летописях сохранились отрыв­ки из похоронных причитаний XI и XII веков, дающие оценки государ­ственной деятельности князей Изяслава Ярославича и Андрея Бого — любского. Польский хронист Ян Длугош привел средневековый латин­ский перевод (или пересказ) русской песни-славы начала XIII века в честь князя Мстислава Удалого по случаю его победы над инозем­ным войском. Как явствует из летописных известий, такого рода хвалебные песни князьям — победителям внешних врагов Руси — Алек­сандру Невскому, Даниилу Галицкому и другим — слагались еще не­которое время и после установления татаро-монгольского владычества. Что касается более раннего времени, то помимо известных мест «Слова о полку Игореве», где идет речь о хвалебных песнях Бояна, есть гораздо менее известное свидетельство знаменитого русского ора­тора XII века Кирилла Туровского о песнетворцах, прославляющих исторические деяния.

Текст древней песни-славы Русской земле дошел до нас в соста­ве знаменитого «Слова о погибели Рускыя земли», созданного в XIII столетии. X. М. Лопарев, впервые обнаруживший этот памятник, заме­чал: «Строки, посвященные восхвалению красот Руси, разделяются на стихи с определенным почти размером: вероятно их и пели в ста­рое время народные певцы:

О светло светлая И украсно украшена Земля Русская!..»

Этой славой начинается наш сборник. Песенная слава Русской земле, как явствует из содержания, была сложена в эпоху, предше­ствовавшую разорению Руси полчищами татаро-монголов, но уже пос­ле утверждения христианства.

По-видимому, текст этот был зачином, который использовали пев­цы как своего рода гимн Русской земле в более пространных песнях — славах, связанных с конкретными историческими событиями. Думать так дает основание то, что слава Русской земле — зачин в письмен­ном тексте, который очень многим обязан устной поэзии, историчен по содержанию и посвящен прославлению Владимира Мономаха и его потомков (см. Примечания).

Характерную особенность, идущую от древних хвалебных песен, сохранили и некоторые позднейшие исторические песни. Такова, на­пример, песня XVII века о подвигах Михаила Скопина, победившего войска польских интервентов и их ставленников, пытавшихся овла­деть Москвой:

А кому будет божья помочь —

Скопину-князю Михайлу Васильевичу:

Он очистил царство Московское И велико государство Российское…

И велику славу до веку поют Скопину-князю Михайлу Васильевичу.

Исторические песни русских казаков сохраняли эту черту еще и в XIX столетии. Например — в песнях о герое Отечественной войны 1812 года атамане М. И. Платове:

Про Платова-казака Прошла слава хороша:

За его храбры дела Будем помнить завсегда.

От своих чистых сердец Совьем Платову венец.

Как известно, обрядовые жанры фольклора гораздо менее других подвержены изменениям во времени. Похоронные причитания справед­ливо признаются самыми древними. И потому крестьянские причита­ния XIX века, записанные во множестве собирателями, в то же время могут служить для нас своеобразными клише древних плачей. Ха­рактерная черта их — упоминания о реальных деяниях умершего. Осо­бенно наглядно это в причитаниях знаменитой И. А. Федосовой — «профессиональной» плакальщицы. Есть все основания полагать, что и в средневековой Руси в причитаниях воплениц также говорилось о конкретных событиях.

Похоронные плачи близких родственников покойного всегда сосре­доточивались на личном горе и касались обстоятельств личной жизни умершего. Но сведения древних авторов указывают на то, что похо­роны славянского племенного вождя или прославленного дружин­ника сопровождались и причитаниями его сподвижников. Сподвижники исторического деятеля вспоминали при этом те деяния его, какие бы­ли известны им как участникам исторических событий.

Именно этой событийной частью и поддерживался интерес к содер­жанию похоронной песни-причитания в последующем. Например, изве­стия летописей об оплакиваниях некоторых князей, живших еще в XI и XII столетиях, иногда содержат и небольшие отрывки самих пла­чей. Так, в причитании по Андрею Боголюбскому интересна оценка, какую давали современники строительной деятельности этого князя. До нас дошли воинские песни-плачи. Их устойчивая традиция явст­венно прослеживается в записях. В этих песнях нет развернутых по­вествований о тех или иных исторических событиях, но есть конкре­тика фактов, обусловливавшая интерес к песне на протяжении ряда веков.

Таким образом, песня-плач, песня-причитание — это, несомненно, особая разновидность исторических песен, уходящая корнями в древ­ний обрядовый фольклор. Существуют записи не менее пятнадцати таких произведений; это не только мужские, но и женские песни (на­пример, плач Ксении Годуновой), возникавшие в XVI—XIX столетиях, но очевидно — и ранее. Среди песен, обращенных к царю Ивану Ва­сильевичу, есть и такие, в которых речь идет не об Иване Грозном, как думали публикаторы этих песен, а еще о его деде —Иване (Ва­сильевиче) Третьем (см. Примечания).

Содержание песен этого круга разнообразно. Преобладают жало­бы солдат на тяжелую службу, на произвол жестоких начальников, но есть, например, сетования Евдокии Лопухиной, заточенной в мо­настырь. Подобного рода исторические песни, конечно, нельзя просто отнести к жанру причитаний. Перед нами песни, в которых певцы как бы пересказывают, даже цитируют плач другого человека (он упо­минается в третьем лице), сосредоточивая внимание на событийной части произведения.

В нашем сборнике последним по времени представителем этого жанра является песня первой четверти XIX века «Семеновцы в крепо­сти», но существуют и более поздние песни аналогичного характера.

Своего рода антиподом песням-славам, песням хвалебным, были в старину корильные, или хулительные, песни, направленные против вра­гов (некогда подобным песням приписывалась магическая сила). В нашем сборнике такого рода примером может служить песня о Щел — кане. Сюжет ее основан на факте, известном из летописей: в 1327 го­ду восставшими тверичами был убит ордынский наместник и сборщик дани Чолхан, особенно выделявшийся своей жестокостью и наглым произволом.

Саркастическая песнь-поношение, отражавшая непримиримость рус­ских людей к татарскому владычеству, была сложена о Чолхане как типичном носителе зла, характерном представителе ордынской вла­сти. По своей жанровой природе песнь была аналогична скальдичес — кой хулительной песне. Моральное осуждение Чолхана достигает куль­минации не в тех строках песни, где говорится о реальных, во всяком случае — вполне вероятных, проявлениях его жестокости, а в неверо­ятном, гиперболизирующем его злую волю эпизоде: Щелкан убивает родного сына и пьет его кровь «в уплату» за свое назначение намест­ником в Тверь. Именно этот эпизод указывает на происхождение сю­жета от песни хулительной, песни-поношения (см. Примечания).

Сила воздействия «Щелкана» на слушателей была столь велика, что даже по прошествии ряда столетий, с утратой песней историчес­кой актуальности, она тем не менее сохранялась в народном репер­туаре.

Более поздний и менее выразительный образец корильной, или ху­лительной, песни — относящаяся к XVI веку песня «Набег крымского хана». Ценность ее в своего рода документальности: единственная запись этой песни осуществлена менее чем через полвека после про­исшедших событий. Произведения подобного рода, как правило, не бывали долговечны. Но аналогичное происхождение могли иметь неко­торые другие исторические песни, дошедшие в значительно более из­мененном виде, чем песня о Щелкане. В этой связи следует назвать популярную песню о Кострюке. Первоисточником ее, возможно, была песня-поношение кичливого иноземного княжича (шурина Ивана Гроз­ного), преобразовавшаяся в сатирическую балладу, которая испытала затем влияние былинных сюжетов.

Исторические песни сатирического характера, относящиеся к пос­ледующим векам, становятся все более непохожи на древние хулитель­ные песни, но могут отчасти расцениваться как их позднейшая транс­формация. Такова, например, песня второй половины XIX века «Ту­рецкий султан хочет воевать».

Все, о чем мы говорили до сих пор,— это примеры эволюции и преобразования древнейших жанров исторических песен в условиях средневековья и нового времени.

Но параллельно и в тесной связи с ними развивался более моло­дой жанр — народной баллады. Издание рассмотренных только что песен вместе с балладами — это далеко не случайное единство.

Значительная часть баллад является вместе с тем историческими песнями: это гак называемые исторические баллады — наиболее со­хранившаяся в народном быту часть дошедших до нас исторических песен. Но в известном смысле исторично и большинство остальных народных баллад: ведущие темы этих баллад порождены типичными социально-бытовыми и семейно-бытовыми коллизиями своей истори­ческой эпохи. С другой стороны, и социально-бытовые, и семейно­бытовые баллады принадлежат эпической (повествовательной) поэзии, так же как и основная часть исторических песен.

Русская народная баллада определена Д. М. Балашовым как по­вествовательная песня драматического характера. Расцвет ее относит­ся к XIV—XVII столетиям. Баллады есть и в фольклоре других евро­пейских народов: шотландские и скандинавские баллады, например, достаточно известны. Русские баллады имеют свои особенности фор­мы и исполнения: в них отсутствуют строфическое деление и рефрен, их редко используют в качестве плясовой песни.

Как и в устной поэзии других народов, в русском фольклоре бал­лады имеют ряд разновидностей, но подразделение по единому прин­ципу провести очень трудно. Если, например, в фольклоре Сканди­навских стран давно принято выделять героические, легендарные, сказочные, рыцарские, шутливые баллады, то для русских баллад по­ка не существует общепризнанной группировки, а сам круг произве­дений, относимых к этому жанру, достаточно твердо еще не устано­вился. Исследование русских баллад началось сравнительно недавно, И существуют разные подходы к изучаемому материалу.

Составитель данного сборника разделяет мнение тех ученых, ко­торые широко трактуют народные баллады. Это не только произведе­ния семейно-бытового характера с трагическим сюжегом[1]. Есть бал­лады сатирические, даже — шутливые, среди исторических баллад немало таких, содержание которых никак не связано с семейным бы­том; само повествовательное начало в балладах хотя и является оп­ределяющим, но не исключает присутствия начала лирического: су­ществуют лиро-эпические баллады, близкие собственно лирическим народным песням. Подобно балладам других народов, среди русских баллад есть также песни, близкие произведениям древнего героическо­го эпоса, встречаются и баллады легендарные (близкие так называе­мым духовным стихам).

Расцвет баллады у всех народов обусловлен утратой актуально* сти древнего героического эпоса[2]. Баллада постепенно становится преобладающим повествовательным жанром народной поэзии. Это свя­зано с общими изменениями общественного сознания позднгго сред­невековья, в той или иной степени проявившимися и в других видах искусства: литературе, живописи, отчасти даже — в архитектуре. Ха­рактерные черты народных баллад — драматизм, динамика, психоло­гизм, эмоциональность, внимание к отдельному рядовому человеку, часто одинокому и беззащитному, но отстаивающему свою нравствен­ную свободу даже в условиях социального бесправия (последнее от­носится главным образом к семейно-бытовым и социально-бытовым балладам). Даже воинский подвиг трактуется как подвиг индивидуаль­ный, лишенный столь характерной для былин гиперболичности.

В отличие от былин в балладах действие обычно сведено к од­ному эпизоду: повествование кратко, порой — стремительно; нет при­надлежащих повествователю пояснений и отступлений; для баллады характерны резкие переходы от одного события к другому. В изло­жении часто применяется прием «повторения с нарастанием»: если обычные для былин троекратные повторы (действий, диалогов) как бы замедляют повествование, то в балладах всякий повтор, напротив, как бы усиливает стремительность действия, сгущая драматическое напряжение.

Сосредоточивая внимание на судьбе отдельного человека, балла­да даже проблемы отвлеченно-философские трактует через личные судьбы персонажей — как исторических, так и «неисторических» (та­ковы песни «Аника-воин», «Молодец и река Смородина»). В балла­дах, посвященных семейным и бытовым конфликтам, разрешение коих обычно — трагическое, гибель героя часто знаменует нразственную его победу над силами зла и несправедливости.

Некоторые темы, образы и повествовательные мотивы сохранив­шихся баллад имеют весьма древнее происхождение: дохристианские мифологические представления отобразились, например, в балладе «Княгиня и змей»; один из древнейших интернациональных дохристи­анских мотивов — превращение человека в дерево — тоже присутствует в некоторых из русских баллад. В них проступают черты славянского язычества, долгое время сосуществовавшего с христианством. Но боль­шинство баллад лишено архаики.

Неоднородность народных баллад в известной мере обусловлена разнородностью их источников. Подобно тому как былинный эпос усваивал и перерабатывал разнообразный материал — мифологический, обрядовый, конкретно-исторический, легендарный, сказочный (а иног­да и литературный),— баллада, замещая в народном репертуаре древний героический эпос, перерабатывала материал столь же раз­нородный. Будучи современна уже развитой средневековой литера­туре, баллада в большей степени, чем былина, оказалась связана с литературными источниками.

Почти все древнейшие, из дошедших до нас, исторические балла­ды отобразили бескомпромиссное противостояние русских людей тата­ро-монгольским завоевателям, с образами которых слились тогда и воспоминания о более ранних врагах Руси. Патриотические идеи доминируют в исторических балладах и на протяжении всех последу­ющих столетий. После освобождения Русской земли от ордынского ига эти идеи реализуются прежде всего в произведениях, посвященных обороне от посягательств новых врагов (начиная от пресечения на­бегов казанских и крымских ханов, отражения иностранной интервен­ции XVII века, вплоть до изгнания войск Наполеона в XIX столетии).

При всей своей конкретности, прямой, как правило, соотноси* мости с историческим событием, историческая баллада не фактогра — фична. Она в той или иной степени — всегда художественное обобще­ние народных впечатлений от исторического события. Это относится даже к таким балладам, как «Борис и Глеб», «Щелкан», «Взятие Ка­зани», «Гришка-Расстрижка», «Земский собор», «Стрелецкий бунт», «Победа под Полтавой», и многим другим, в большинстве своем по традиции именуемым даже не балладами, а просто историческими пес­нями. Обобщенность изображения события в исторической балладе можно сопоставить с иного качества обобщенностью — в былине. Это приводило иногда к взаимовлиянию названных жанров. На севере Ев­ропейской России, где широко бытовали былины, некоторые историчес­кие баллады приобретали многие признаки былин. Такова, например, знаменитая песня «Гнев Ивана Грозного на сына», даже по протя­женности своей весьма отличная от обычных баллад. Есть песни, ко­торые могут быть с почти равными основаниями отнесены и к были­нам, и к историческим балладам («Казарин», «Князь Роман и Марья Юрьевна»); некоторые в одних своих версиях являются балладой, в других — былиной («Михаил Скопин»).

В древних исторических балладах, относящих нас ко времени на­бегов кочевников и ордынскому игу, «степень обобщенности» фактов обычно весьма высока — не только вследствие повторяемости и ха­рактерности этих фактов, но также вследствие удаленности их во времени и существования аналогов в более поздних событиях (поэто* му, например, татар в этих балладах впоследствии иногда замещают турки, французы или другие завоеватели).

Ранние социально-бытовые баллады, как и позднейшие, тоже до­вольно разнородны. Весьма характерную группу их составляют произ­ведения, где для характеристики социальных пороков феодального общества используются древнехристианские сюжеты и образы (напри­мер, «Два Лазаря»). Ранние баллады о разбойниках, выразившие рез­ко отрицательное отношение к разбою как социальному злу (например, «Братья разбойники и сестра»), сосуществуют с начавшими создавать­ся, видимо, позднее балладами, где симпатии певцов на стороне раз­бойника как выразителя социального протеста («Правеж» и др.).

Сатирические баллады, иногда осмеивающие даже феодальное об­щество в целом («Птицы»), чаще отражают критику отдельных, но характерных его социальных явлений, например монашества («Ста­рец Игренище»), осуждение общественных пороков, особенно — пьян­ства («Хмель»). Многие сатирические баллады аллегоричны, но алле­гория присутствует и в ряде баллад вполне серьезного содержания, отобразивших, например, в иносказательной форме трагическое поло­жение борца за социальную справедливость, воля которого не слом­лена, несмотря на поражение народного восстания («Сокол и вороны»). Аллегоричны некоторые баллады, вобравшие в себя осколки древнего героического эпоса, фрагменты былин («Туры златорогие»).

Семейно-бытовые баллады в своих древних и в значительной мере лучших образцах отразили существовавшее, может быть, уже в ран­нем средневековье критическое отношение к тогдашним нормам се­мейного права, особенно —к проявлениям семейного деспотизма, не­редко трагичным по своим последствиям («Василий и Софья», «Дом­на»). Многие из сюжетов подобных баллад есть и у других народов. Это относится и к не менее древним балладам, отображающим пред­брачные состязания молодца и девушки; такие произведения основа­ны, вероятно, на переработке песен обрядовых. Существование баллад об отравлении девицей молодца или своего брата обусловлено тем, что это был, в сущности, единственный в то время для женщины, хотя и крайний своей трагичностью, способ отомстить за поруганную честь, за деспотизм брата, имевшего право после смерти отца выдать ее за нелюбимого. Столь же объяснима распространенность баллад с сюжетами, основанными на конфликтах свекрови и невестки: в средневековой семье хозяйка, подчиненная мужу, безусловно главен­ствовала над младшими членами семьи, в особенности — над невест­ками, поскольку мужчина не вмешивался в «женскую» часть домаш­него хозяйства.

Закрепленные «Домостроем» в XVI столетии нормы семейных от­ношений вызывали скрытый протест. Семейно-бытовые баллады — следствие противоречивости эпохи. В 1480 году кончилось татаро-мон­гольское иго, длившееся почти два с половиной столетия. Началось мучительное изживание его последствий. В сфере народного быта са­мым тяжким наследием минувшей эпохи была суровость бытовых тра­диций, вызванная трагическими условиями существования, на грани гибели каждого человека, каждой семьи. Обычаи, порождавшие се­мейный деспотизм, крайностями своими обязаны были необходимости во что бы то ни стало, в любых условиях сохранять семью — основу бытия всего общества, всего русского народа, столь долго находивше — гося под угрозой исчезновения. Жестокая реальность ордынского вла­дычества повлияла и на другие народные традиции.

Обострению подспудной борьбы за преодоление наследия татаро- монгольского ига в области народного быта принадлежало, очевидно, важное место в социальной истории России XVII столетия. С этим связана острота противоречий, отразившихся в народных балладах того времени.

Таким образом, главный источник сюжетов русских народных бал­лад (так же как и создававшихся еще ранее былин) — реальная жизнь русского народа.

Однако далеко не всякая баллада восходит к реальному, пусть и незафиксированному документом, факту народной жизни. Есть, на­пример, баллады, представляющие народное переосмысление литера­турных сюжетов. Ярким примером может служить бытующая кое-где до сих пор песня о змееборце Егории — одном из самых популярных русских святых, чье изображение было на гербе Москвы. В балладе этой Егорий противостоит татарскому царю, и в свое время она вос­принималась как предсказание победы Руси над ордынскими порабо­тителями. И хотя по заимствованному церковному сюжету ее можно было бы отнести к духовным стихам, тем не менее реальное жизнен­ное и злободневное наполнение этого сюжета дает основание считать песню о змееборце Егории — балладой.

Исследователи русских исторических песен уже давно обратили внимание на особый тип стихотворных исторических хроник, песен — рассказов. Таких сугубо информативных эпических песен особенно много о военных событиях XVIII—XIX веков; нередко они записаны лишь по одному разу, от самих участников этих событий. Но есть «хроникальные» песни, известные в нескольких вариантах. Среди песен

XVIII века такого рода произведений сохранилось меньше, причем не­которые дошли в литературно обработанном виде —в составе песен­ников того времени,— но встречаются и непосредственные плоды сол­датского песнетворчества, например записанная от столетнего суво­ровского солдата песня о взятии Очакова. Ббльшая ее часть повествует о подготовке к штурму.

Нас в колонны становили,

Смело в шанцы заводили,

Кирки мы, лопаты подбирали,

Свои шанцы прорывали,

Мелки пушки там выправляли,

И лестницы подымали,

И фашинник зажигали, /

Страшны мины обходили,

Палисадники рубили…’

Песня завершается кратким известием о взятии крепости.

Подобные песни-хроники имеют аналогии в фольклоре всех славян­ских народов, кое-где они бытуют и сейчас. У чехов, например, это были ярмарочные песни и песни паломников. Есть они и в сербско­хорватском фольклоре, и в болгарском, и в украинском, главным обра­зом карпатском[3], причем эти песни иногда начинаются, подобно со­общениям летописей и исторических хроник, с точной даты события, часто столь же точно указывается место действия. Хронологическая последовательность изложения событий служит основным приемом, организующим повествование подобных песен.

Однако временная удаленность от изображаемых событий влияет на степень хроникальности песен. Например, записанная значительно позже ее возникновения и напечатанная в нашем сборнике песня «Гришка-Расстрижка» — уже в известной мере художественное обоб­щение реальных событий 1605—1606 годов, хотя и основанное на пес­не-хронике. Процесс художественного обобщения зашел здесь доста­точно далеко, поэтому многие варианты ее правомерно расцениваются как историческая баллада. Вместе с тем иные варианты этой же пес­ни, даже записанные в XX веке, еще удерживают, хотя и в искажен­ной форме, хронологическую дату (по принятому у нас в допетровское время летосчислению):

В седьмом году да по восьмой тысяче Нарекался вор Гришка прямым царем…

Гораздо более точно начало возникшей на сто лет позднее песни о Полтавской битве:

Тысяча семьсот девятого года Того было месяца июля И тех было чисел двадцатыих.

Сама песня в сохранившихся ее версиях тоже представляет собой произведение, в некоторой степени переходное от хроникальной песни к исторической балладе, местами довольно точно передающее истори­ческую конкретность реальных эпизодов именно Полтавского сраже­ния, а местами уснащенное описаниями, перенесенными из других песен о Северной войне — например, песни о боях под Красной Мы­зой и Гуммельсгофом. Но все же в этом случае поэтическая перера­ботка песни-хроники перевела ее в иной жанр: перед нами уже исто­рическая баллада.

Среди исторических песен XVIII века немало примеров хроникаль­ных песен различной степени обработанности, но есть и исторические баллады в полном смысле.

В записях русского фольклора самые старые песни-хроники отно­сятся к началу XVII века. Но о глубокой древности этого жанра сви­детельствует его общность для поэтического творчества всех славян­ских народов.

Песни-хроники, как правило, не имеют отношения к событиям исто­рически значимым, а посвящены фактам частной жизни мало приме­чательных людей. Эти песни слагались их родственниками и другими людьми, для которых были важны сообщаемые песней факты. В этом песня-хроника сродни устным рассказам-воспоминаниям. Как правило, теряя актуальность, и песня-хроника, и рассказ-воспоминание в боль­шинстве случаев остаются в личном репертуаре автора. Но некоторые произведения о событиях, представляющих общественный интерес, передаются другими лицами и постепенно изменяются. Рассказ- воспоминание при этом может стать преданием, песня-хроника •— превратиться в балладу. Поэтому русские песни, отобразившие собы­тия одной эпохи, даже близкие хронологически,—например, факты Смутного времени или Северной войны — и возникшие, вероятно, в одной и той же социальной среде, например, посадских людей или солдат, порой существенно различаются степенью художественного обобщения.

Различными бывали и способы первоначального создания произве­дений об историческом факте. В одних случаях это песня-хроника, представлявшая собой как бы «распетый рассказ». В других — напро­тив, происходило подновление старого песенного сюжета применитель­но к новому историческому факту: в старую песню вводились новые имена и реалии.

Нередко встречаются песни, в сюжете которых использован попу­лярный фольклорный мотив, имеющий иногда многовековую традицию и интернациональную распространенность. Таковы, например, Истори­ческие баллады, сходно повествующие у разных народов о захвате осажденного города с помощью отряда вооруженных людей, спрятан­ных в крытых возах, которые мнимыми купцами привезены будто бы с товаром для продажи.

Подобная повторяемость в сюжетах —не всегда отступление от исторической истины. При взятии Казани войском Ивана Грозного важную роль сыграл взрыв части городской стены с помощью подве­денного под нее подкопа. Возникшие позднее песни о взятии других городов порой заимствовали центральный мотив из баллады об осаде Казани. Иногда это оправдывалось реальным сходством исторических обстоятельств: такой прием осадной тактики вообще применялся часто. Но случалось, что фольклорная традиция «оттесняла» историческую истину: есть несколько песен («Взятие Орешка», «Взятие Риги»), где эпизод со взрывом городской стены противоречит достоверным сведе­ниям о ходе осады.

Вместе с тем фактические неточности и ошибки в исторических песнях — это не всегда результаты поэтической вольности либо забве­ния, недостаточной осведомленности слагателей песни. Подчас они являются так называемым историческим домыслом: на основе общих народных представлений песня порой как бы «дополняет» или «под­правляет» историческую реальность. Великий полководец М. И. Куту­зов умер вскоре после изгнания наполеоновских войск из русских пределов. Но по народной песне Кутузов — участник происходившего позднее разгрома армии Наполеона в «битве народов» (песня «Победа под Лейпцигом»). Знаменитый своей жестокостью глава опричного террора Малюта Скуратов погиб в бою во время Ливонской войны. Но в народной песне его казнят за попытку совершить свое очеред­ное злодеяние («Гнев Ивана Грозного на сына»).

Предлагаемая читателю книга дает возможность проследить опре­деленную историческую эволюцию народной песни. Песни расположе­ны в сборнике по трем разделам: песни Древней Руси, переходной эпохи и песни нового времени. И хотя подобное деление условно, тем не менее в целом, как нам кажется, есть достаточные основания гово­рить именно об этих трех этапах.

Песни Древней Руси, в сущности, принадлежат трем историческим периодам: Древнерусское государство XI—XIII веков, борьба за не­зависимость и объединение русских земель в XIII—XV веках, центра­лизованное Русское государство XV—XVI веков. В песнях Древней Руси отображена жизнь нашего народа на протяжении шести веков. Более дробное деление было бы здесь малооправданно: от первого пе­риода сохранилось очень немного исторических песен, от второго — не­сколько больше, но те и другие, как правило, подверглись позднейшим изменениям, в XV—XVI веках. В это время происходят важные пере­мены в народном сознании, вызванные освобождением от татаро-мон­гольского владычества и объединением русских земель. Происходит вместе с тем особенно интенсивное возрождение на новой историчес­кой основе культурного наследия Древнерусского государства.

Переходной эпохой в истории русской культуры можно считать на­сыщенное важными событиями XVII столетие, начавшееся с отраже­ния иностранной интервенции, столетие, ознаменованное двумя кре­стьянскими войнами и отмеченное в конце стрелецким бунтом своего рода трагическим актом сопротивления давно назревавшим кар­динальным реформам русской жизни. Песни XVII века, хотя они и ближе к песням Древней Руси, однако составляют особую группу, своеобразие которой обусловлено переломным характером историчес­кой эпохи.

Песни XVIII и XIX столетий принадлежат новому периоду исто­рии русской культуры. Но устная поэзия, традиционная по самой сущ­ности своей, отнюдь не претерпела столь резких перемен, какие про­изошли, например, в печатной литературе и городском зодчестве, столичном быту и военном деле — в связи с нововведениями Петра I* Исторические песни XVIII—XIX веков стали главным образом песнями русских солдат; здесь коренится сущность отличия их от исторических песен предшествующего времени, традиции которых солдатские массы восприняли и приспособили к изменившейся эпохе.

Созданная в начале XVIII века регулярная русская армия с по­жизненным, а затем — двадцатипятилетним сроком службы стала устойчивой средой бытования исторических песен, сохранявшей свои особенности более полутора веков (до существенного сокращения срока службы). Солдаты не утрачивали связь с деревенской культу­рой; смолоду они приносили в армию известные им крестьянские пес­ни; те, кто стариками или инвалидами возвращались потом в родные места, отчасти передавали односельчанам свои солдатские песни. Бла­годаря этому произведения, созданные в солдатской среде, одновре­менно и опирались на общерусский фольклорный репертуар и преоб­разовывали его.

Устойчивую социальную общность составляли также казаки. Не­удивительно, что и казачьим по происхождению песням принадлежит важное место в общерусском своде исторических песен нового време­ни. Песни казаков ясно прослеживаются в народном репертуаре уже с XVII столетия.

Распределение песен в сборнике по трем разделам, как уже го­ворилось, условно: в одних случаях — совершенно бесспорно, в дру­гих — более или менее приблизительно. Песни исторические, в том числе исторические баллады, отозвавшиеся на определенные, хорошо известные исторические факты, соответственно легко датируются. Они расположены в книге, как правило, согласно последовательности самих событий, хотя, как мы убедились, не всегда есть уверен­ность, что данная песня родилась в народе под непосредствен­ным впечатлением именно от этого исторического факта. Иначе обстоит дело с балладами социально-бытовыми, семейно-бытовыми (включая сатирические). Их по большей части трудно датировать сколько-нибудь точно.

Исторические примечания к песням могут послужить не только для справок, но дают возможность видеть степень близости песни

Фактическому ходу событий. Наиболее точные и детальные повество­вания хроникальных песен (нередко — значительной протяженности) и возникших на их основе исторических баллад относятся к XVII и

XVIII столетиям. Более поздние песни — даже посвященные таким зна­менательным событиям, как Отечественная война 1812 года или герои­ческая оборона Севастополя,— короче и нередко менее точны исто­рически. То же относится к песням ранее XVII века. Но в этих ран­них песнях «неточность» обусловлена часто тем, что хроникальная песня давно перешла в историческую балладу — песню, часто несрав­ненно более совершенную художественно, но радикально утратившую фактографичность.

В песнях XIX века случаев перехода песни-хроники в художест­венно полноценную балладу значительно меньше. Чаще происходит не всегда удачное приспосабливание более ранней баллады к новым со­бытиям. Все более становится очевидным, что жанр классической на­родной баллады существенно утрачивает прежнюю степень соответст­вия народным запросам в изменившейся исторической действитель­ности.

Весьма заметную часть исторических песен сравнительно недавнего времени составляют произведения, принадлежащие лирическим жанрам или занимающие промежуточное место между лирической песней и балладой. В них нет передачи конкретных исторических событий. Пес­ня выражает настроение, отношение певца к тем или иным фактам. Таковы, например, различные песни о военных тяготах, казачьи песни и песни солдат, навеянные воспоминаниями об отдельных эпизодах боевой службы — фактах, не столько излагаемых, сколько «опеваемых» песней в традиционной манере народной лирики.

В эпоху, когда Россия, по выражению Пушкина, «мужала с гением Петра», начался последний период активного исторического песне- творчества, продолжавшийся с неослабевающей интенсивностью почти до конца XVIII столетия. Позже, все более обязанное традиции и все менее — реальной общественной потребности, оно затухает.

С медленными, но необратимыми изменениями в народном созна­нии менялись общественные запросы. Классические баллады сохраня­ются как художественное наследие, но новые произведения в этом жанре, как правило, уже не отвечают прежнему уровню.

Мощный подъем эпического творчества в русской литературе

XIX века совпал с обмелением его в устной поэзии.

В течение столетия неуклонно снижалось общественное значение исторических песен. Они все чаще создаются уже не самими солдата­ми и казаками и выражают уже не столько их собственное отношение к истории и к военному быту, сколько то отношение, какое стреми­лось воспитать у подчиненных военное начальство. Особенно заметно это в песнях второй половины века. Большинство исторических песен этого времени уже не представляют значительного художественного интереса. Но как в массе солдат и казаков, так и в широкой на­родной среде продолжали пользоваться любовью старинные песни, ставшие классическими. Благодаря этому их смогли записать в XIX ве­ке собиратели народной поэзии.

Другая причина угасания и народных исторических песен, и на­родных баллад «неисторического» содержания — все более широкое распространение дешевых лубочных книжек, среди которых было мно­жество песенников, включавших тексты литературного происхождения. Написанные часто авторами небольшого таланта и невысокой куль­туры, но отвечавшие вкусам дельцов, распространявших лубочные песенники, произведения эти оказали самое неблагоприятное воз­действие на народный устный репертуар.

В своих лучших образцах подлинно народные исгорические песни, как и «неисторические» баллады, принадлежат к непреходящим ценно­стям русской культуры. Это хорошо понимал уже Пушкин, записывав­ший народные песни (по его записям напечатаны некоторые тексты этой книги). Жанр исторической баллады в русскую классическую литературу был введен прежде всего знаменитой «Песней про купца Калашникова», трудно отличимой от лучших народных песен. Правда, еще до Лермонтова в этом жанре писал Жуковский, но баллады его гораздо менее обязаны русской народной поэзии. После целого ряда баллад А. К. Толстого, обратившаяся к народным образцам истори­ческая баллада занимает постоянное место в русской литературе до наших дней.

Историко-песенное творчество русского народа только в дошедших до нас образцах имеет возраст не менее девяти столетий. Многие народные баллады принадлежат к поэтической классике в самом высо­ком смысле. Разумеется, песня, читаемая в книге, всегда проигрывает по сравнению со своим звучавшим оригиналом. Но, несмотря на это, читатель несомненно оценит в напечатанных здесь текстах не только патриотизм и свободолюбие народной исторической памяти, но и худо­жественное богатство народной поэтической культуры.

Сергей Азбелев

Оставить комментарий